Анонс в «Антенне»

Григорий Заславский. Политика в нужнике. НГ 20.12.2002

Григорий Заславский. Оптимист с коммунистическим прошлым. НГ, Культура, 20.12.2002 (интервью с Павлом Когоутом)

Евгения Поливанова. МХАТ промахнулся и попал в коммунистов. Газета.Ru, 20.12.2002

Ольга Фукс. Краткий отчет. Ваш досуг, 24.12.2002

Алексей Филиппов  Суета вокруг сортира. Известия, 25 декабря 2002 года

Сергей Юрский в «Ночном Полете» отвечает рецензенту «Известий» — Стенограмма программы «Ночной полет» Эфир от 24.12.02 — 00.25

Марина Давыдова.Без палочек.Время новостей, 24 декабря 2002 года

Артур Соломонов.Дело было в туалете.Газета, 23 декабря 2002 года

Елена Ямпольская. Кабачок «13 писсуаров». Новые известия, 25 декабря 2002 года

Роман Должанский. МХАТ нашел отхожее место. Коммерсант, 23 декабря 2002 года

Наталия Каминская. Ты с этим шел ко мне и мог остановиться у сортира? Культура, 26 декабря 2002 года

Марина Зайонц. Дети подземелья. Итоги №52 30.12.2002


Григорий Заславский. Политика в нужнике. НГ 20.12.2002

21 и 22 декабря. «Нули». МХАТ имени Чехова. 

Семидесятичетырехлетний драматург Павел Когоут обещает лично присутствовать на первом представлении своей пьесы во МХАТе. Ставит спектакль чешский режиссер Ян Буриян. Во исполнение ранее объявленного Олегом Табаковым плана выпуска премьер.

Можно сказать, что Табаков, художественный руководитель МХАТа имени Чехова, этот спектакль задумал для мастеров. В прошлом сезоне такой работой «для мэтров» была галинская пьеса «Ретро» (где одновременно играют Анастасия Вознесенская, Наталья Тенякова, Раиса Максимова и Владимир Краснов). В нынешнем для народных артистов были придуманы «Нули» — политическая пьеса драматурга Пражской весны (в обоих смыслах этого сочетания слов). Название «переводится» как нужник, иногда обозначаемый двумя нулями. В туалете и проходят политические разговоры. В них примут участие Сергей Юрский, Татьяна Лаврова, Наталья Тенякова, Виктор Сергачев. Как пошутил недавно Сергей Юрский: «Сорок лет действия — сорок артистов». Юрский очень даже хвалит пьесу, которая, по его мысли, возвращает театр к прежним временам, где театр был не только и не столько досугом. Он также предположил, что спектакль будут критиковать как «слева», так и «справа». Критика, как ей положено, примется критиковать, а публике, думает он, — понравится.

Григорий Заславский. Оптимист с коммунистическим прошлым. НГ, Культура, 20.12.2002 (интервью с Павлом Когоутом)

Павел Когоут (род. в 1928) — классик чешской литературы, которая до недавнего еще времени была чехословацкой, и Когоут стал классиком, будучи еще молодым и тогда, когда литература и сама страна была нераздельной. Участник Пражской весны, он в конце 70-х вынужден был жить в эмиграции, вернулся в Чехию после бархатной революции и ныне делит жизнь между Чехией и Австрией. В СССР Когоута узнали и полюбили благодаря спектаклям, которые шли как в театре «Наш дом», так и во МХАТе имени М.Горького. Ныне пьесу Когоута «Нули» ставит известный чешский режиссер Ян Буриан, в спектакле заняты мхатовские звезды, а Когоут приехал, чтобы увидеть премьеру и даже немного поучаствовать в ее выпуске. Премьера «Нулей» состоится завтра. Наш разговор состоялся после одного из последних прогонов. Когоут оказался строг — без вычитки и правки публиковать интервью не позволил.


-Господин Когоут! К художникам зрелым, каким вы являетесь, принято относиться как к учителям, искать у них мудрости…

— Учитель? Я — никакой не учитель, я всю жизнь — ученик и учить уже никого не буду. Все мои ошибки известны, и все равно хочу до самой смерти совершать новые.

— Есть ли что-то такое из вами написанного прежде, что вам кажется сегодня случайным? Или смешным или, более того, хотелось бы вычеркнуть из собственного творчества?

— Это было не смешно, это — трагедия, что мы были такими идиотами и помогали злодеям в их злодействах. Чего-то мы не знали, чего-то не понимали. К счастью, этот период в моем творчестве и моей жизни не был долгим, первая моя критическая пьеса написана в 54-м. Это был мой первый конфликт с «моей» партией. Сорок восемь лет тому назад…

— Когда к вашему творчеству, в частности к пьесе «Нули», прилагается определение «политическое», вы с этим согласны?

— Вся чешская литература — политическая. Это — литература маленькой страны, где заниматься политикой в чистом виде долгие годы было запрещено, так что оставалось только искусство, которое могло выразить мечты, страх и надежды целого общества. Так что мы в самом деле — политические авторы. Даже тогда, когда не хотели ими быть.

— Я слышал мнение одного из актеров, который предполагает, что в России «Нули» — именно как политическую пьесу — будут критиковать и слева и справа…

— Что такое лево и право? Честно вам скажу — не знаю. Если я, например, людей уважаю и люблю, мне все равно — левые они или правые. Самое главное, наверное, из того, что я узнал в своей жизни, что в человеке важнее всего — характер и общее политическое мышление.

— Неужели в жизни вас никогда не разводили политические разногласия?

— Только когда я был молодой. Это было сорок лет тому назад. Потом была Пражская весна, потом — очень неприятные времена, когда тысячи людей были «запрещены» и потеряли работу и среди них были и левые и правые. Гавел пришел справа, я пришел слева, при этом мы — друзья.

— Насколько для вас важно, что в спектакле занят Сергей Юрский, который в 68-м году был в Праге?

Юрский — великолепный актер. Я его лично не знал. Познакомился сейчас, и, когда узнал его биографию, я еще сильнее обрадовался тому, что он занят в пьесе.

— В этой пьесе есть кто-либо, чьими словами говорите вы сами?

— Нет. С главным героем, который заведует туалетом, я не имею ничего общего. Он никогда не был коммунистом, он всю жизнь проработал в туалете. Я был коммунистом, писателем… Мое прошлое не имеет ничего общего с тем, что я пишу. Конечно, у меня есть собственный опыт, и поэтому я кое-что знаю и понимаю, но в одиннадцати романах и 45 пьесах — сотни действующих лиц, каждое — со своей историей, и эти истории выдуманы. А если и настоящие, то это не означает, что они пережиты мною, просто я знаю, что такое с кем-то случилось или слышал об этом.

— Но все-таки в пьесе есть реальный персонаж — Гавел?

— Да, Гавел и Дубчек. Первые 17 минут спектакля — это краткий курс чешской истории, с конкретными историческими ситуациями и персонажами. Но дальше начинается чистая выдумка.

— А реальные герои знали, что вы о них пишете?

— Что им до того? Гавел пришел на спектакль в Праге, в Национальном театре. Его играл очень хороший молодой артист, который сделал замечательный дружеский шарж. Гавел смеялся, его жена смеялась. Все смеялись. Зачем мне спрашивать его, могу я или не могу писать о нем.

— А вдруг бы он обиделся?

— Он же не дурак! (Смеется.) Нормальный человек. И мы друзья уже долгие годы. Он писал пьесы, в которых я выступал, я писал — такие, в которых выступал он.

— А у туалета этого в Праге есть реальный «прототип» или он тоже вами выдуман?

— Мне кажется, что есть. Такой, из начала 1900-х, огромный, где живут люди. Но, впрочем, это мой вариант русской пьесы «На дне», которую все знают. Когда я свою пьесу написал, я понял, что это похоже. «На дне» тоже можно было назвать «Нули», потому что все герои пьесы — такие люди, у которых ничего не вышло. Они не герои, они трагические или трагикомические фигуры. Это похоже на пьесу Горького, но только повеселее и более по-чешски.

— Насколько такое ваше участие в выпуске премьеры — обычное дело? Или тут дело в том, что ставится пьеса в России, что были «пражские события», так что вы не доверяете даже чешскому режиссеру?

— Чуть-чуть истории: как все в Чехии, в 45-м я был влюблен в русских и советских, потом наступил трагический перерыв, я стал «врагом Советского Союза». В то время МХАТ ставил мою пьесу «Дом, где мы родились», и год им удавалось обманывать, что драматург Когоут — не тот Когоут, который враг социализма. 35 лет я не порывал связи с тремя друзьями — мой переводчик Владимир Савицкий из Петербурга, Олег Ефремов и Олег Табаков, они связывали меня с Россией все эти годы. То, что я сегодня здесь, для меня — большая радость, я отношусь к этому как к восстановлению исторической справедливости. Обычно я не мешаю режиссерам, но Ян Буриан — мой друг, он уже ставил эту пьесу в Чехии и теперь попросил меня посмотреть репетиции.

— А вы действительно были врагом социализма?

— Не социализма, а псевдосоциализма. Ведь был обман, ложь, а не социализм, за который умирали поколения людей.

— А вы считаете, что возможен реальный социализм?

— Возможна, мне кажется, соответствующая социальная политика. Я живу также в Австрии, и мне кажется, что там государство заботится обо всех гражданах, именно так я понимаю социальную политику. Государство должно заботиться даже о таких вот «нулях», то есть о людях, которым просто не повезло в жизни. Социализм очень важен и нужен как постоянная корректура капитализма, которая снова и снова помогает людям жить по-человечески. Но как государственная идеология не удался ни разу.

— А какие-то политические иллюзии у вас еще есть?

— Нет, зачем? Последняя фраза в моей пьесе, фраза, которую произносит главный герой: он понимает, что полная свобода — это свобода, в которой никто не мешает, мало кто поможет и каждый живет, как хочет и умеет.

— А художественные иллюзии еще посещают вас?

— Конечно. Каждый раз, когда я начинаю писать новую пьесу или роман, я питаю иллюзию, что эта пьеса или роман окажутся самыми лучшими. (Смеется.) И каждый раз приходится соглашаться с тем, что удастся.

— Про вас говорят, что вы не чужды эпатажа в своем творчестве. Будь то откровенная эротика или что-то другое — вы эпатируете сознательно или просто «так получается»?

— Писать — это для меня не работа, но способ жизни. Я пишу, как я живу, — и наоборот.

Евгения Поливанова. МХАТ промахнулся и попал в коммунистов. Газета.Ru, 20.12.2002

Сенсационность в новый спектакль МХАТа им. Чехова заложена изначально: лучших артистов театра на три часа запихнули в общественный сортир. Во-первых, потому что «Нули» — это пьеса знаменитого чешского драматурга и диссидента Павла Когоута. Во-вторых, в «Нулях» играют лучшие мхатовские актеры: Сергей Юрский, Наталья Тенякова и Татьяна Лаврова. В-третьих, и это самое главное, действие происходит в общественном туалете. Самом центральном в Чехии, расположенном под Вацлавской площадью. 

Впервые сортир во всем его кафельном блеске представлен на сцене академического театра (сценография Давида Боровского). Писсуары, краны, толчки, жужжание сливных бачков и звук журчащей воды воспроизведены с барственным реализмом, в котором МХАТ не знает себе равных. Среди этого сантехнического правдоподобия бегают, всплескивают руками и рассказывают драматические судьбы героев целые толпы артистов МХАТа. Многие из них появляются на сцене лишь для того, чтобы справить малую нужду. Другие — чтобы к этому процессу добавить несколько претендующих на афористичность реплик, третьи задерживаются подольше. Сергей Юрский, играющий роль сортирного уборщика с 50-летним стажем, сцену практически не покидает. 

Кроме половины мхатовской труппы перед сидящими в зрительном зале проходит в сжатом изложении вся история Чехословакии от 1945 года и до конца девяностых. Ход ее сводится к тому, что в туалет то забежит фашист, и его тут же убивают, то зайдет Александр Дубчек после первомайской демонстрации и жмет всем руки, то возникнут советские танкисты, то Вацлав Гавел спрячет здесь документы, то, наконец, явятся рэкетиры, сутенеры и прочие солдаты зарождающегося капитализма. 

Драматургически сюжет «Нулей» строится очень прихотливо. Есть герой-резонер, от лица которого ведется общее повествование, есть краткая историческая нарезка, есть судьбы каждого из задержавшихся в общественном сортире и не сумевших адаптироваться к наступившей свободе. На последней стадии сюжет дополнительно разветвляется на драмы, мелодрамы и даже детективы. Особенно эффектна история одной пани (Татьяна Лаврова), которая была бомжихой, потом оказалась графиней, по реституции получила назад свой замок, едва не вышла замуж за брачного афериста (помолвка происходит в том же туалете) и, наконец, несчастная, уехала к детям в Голландию. 

И все же «Нули», несмотря на именитость автора, трудно признать удачной пьесой. Постановка ее во МХАТе — новый труднообъяснимый просчет Олега Табакова. На пресс-конференции перед премьерой, худрук театра признался, что недавно уже сделал ошибку. Неудачную постановку («Тот, кто получает пощечины») МХАТ уже выпустил, и Табаков высказал надежду, что план по плохим спектаклям на это год уже выполнен. Увы… Видимо, «Нули» пополнят список неудач. 

Даже сортирная тематика — гарант хохота в любом зале — не спасает. При всей серьезности и оригинальности замысла и попытке выйти на социально-политический жанр, который, кстати, в российском театре заметно угас, «Нули» выглядят странным гибридом: политическая сатира не глядя напялена на разрозненные истории маленьких людей. Чешский режиссер Ян Буриан, который ставил «Нули» в театре города Пльзень и теперь воспроизвел его на сцене МХАТа им. Чехова, ничего не смог сделать с драматургическим сумбуром Когоута. Юрский, три часа шагающий по сцене в джинсах и поношенных кроссовках, — тоже. Спектакль выглядит произведением глубоко пенсионным и годящимся для репертуара явно не МХАТовского уровня. В финале публику ждет коронная реплика. Одна из героинь невзначай бросает в зрительный зал: «Кажется, при коммунистах было лучше?» Старушки в зале кивают и одобрительно шепчут. Чтобы достигнуть подобных откровений, совсем не надо три часа мариновать зрителей в сортире. 


Ольга Фукс. Краткий отчет. Ваш досуг, 24.12.2002

Звездный актерский состав чеховского МХАТа соберется на этой неделе в премьере чешской пьесы «Нули». В спектакле режиссера из Пльзеня Яна Буриана сыграют Сергей Юрский, Наталья Тенякова, Андрей Ильин, Валерий Хлевинский и другие — всего около сорока актеров. 

Буриан очень боится, что Москва встретит фразу «Я начинаю думать, что при коммунистах было лучше» аплодисментами. Хотя я лично считаю, что будет прекрасно, если они возникнут», — говорит Сергей Юрский. Что такое пражская весна и пражский август 68-го года, когда в аэропорту приземлялись советские самолеты с танками, он знает не понаслышке. И весной, во время гастролей БДТ, и в конце августа он был именно в Праге. От «весны» осталось ощущение невероятного театрального бума. Знаменитый чех Отомар Крейча переживал период своего расцвета. Олег Табаков играл Хлестакова в театре «Чиногерни клуб». Народ ломился в театры «На Забрадли», «На Виноградах» и Словацкий национальный. 

А через несколько месяцев в Прагу вошли советские танки. «Запомните наши голоса. Нас сейчас подменят», — говорили радиоведущие. Пражане пытались объясниться с советскими танкистами. Те же были уверены, что их послали защищать Прагу от фашистов. А Сергей Юрский и театровед Григорий Хайченко пешком через весь город отправились сдавать кровь для раненых, стыдясь спрашивать дорогу по-русски.

Сегодня судьба подарила Юрскому необычную «рифму» к тем событиям: через 34 года ему предложили сыграть главную роль в пьесе «Нули» современного чешского классика Павла Когоута. Похороны первого президента Масарика, антифашистское пражское восстание, короткое правление президента Бенеша, установление коммунистического строя, пражская весна, пражский август и многие другие события вплоть до сегодняшней свободы показаны в «Нулях» сквозь необычную призму.

Действие будет происходить в общественном туалете под Вацлавской площадью. Здесь равны Первый секретарь компартии и цыганка, торгующая своим телом. Здесь справляют нужду, прячутся от кэгэбешников, назначают деловые встречи или делают бизнес. Одни забегают сюда на пару минут, другие задерживаются на всю жизнь, предпочитая опуститься на самое дно и не стучать, не состоять, не участвовать. Роль Юрского — недоучившийся юрист, который предпочел быть уборщиком в туалете.

«Пьеса Когоута мне по-настоящему нравится, — говорит актер. — Наши и чешские проблемы схожи — и у них, и у нас был зажим, застой, потом перестройка. „Краткий отчет потомкам“ (подзаголовок „Нулей“ — „ВД“) должен стать для Москвы настоящим искусством без всякой публицистики, а чешский взгляд на ситуацию поможет нам освежить свой собственный».

Фраза «про коммунистов» предпоследняя в спектакле, а последние слова звучат так: «В этой тотальной свободе мы живем той жизнью, на которую способны».


Алексей Филиппов  Суета вокруг сортира. Известия, 25 декабря 2002 года

МХАТ имени Чехова споткнулся о Павла Когоута

 Пьесу «Нули» Павела Когоута, знаменитого чешского писателя, драматурга и общественного деятеля (интервью с ним «Известия» напечатали в субботнем номере), поставил известный чешский режиссер Ян Буриан. В спектакле заняты звезды театра: Юрский, Тенякова, Лаврова, Брусникин, Ильин.

Телевидение и газеты добросовестно его раскрутили — журналисты клюнули на имя Когоута. Сработал миф: Когоут — это «Пражская весна», Хартия-77, переведенный на русский язык роман «Палачка», бывший в большой моде несколько лет назад (тем, кто сумел его дочитать, впору выдавать премию). И вот наделавший шуму спектакль увидел свет рампы, после просмотра его можно специально рекомендовать молодым драматургам — на его примере они поймут, как не надо писать пьесы. В любом предназначенном для сцены сочинении должно что-то происходить, а здесь ничего не происходит.

Внешне в сортире, где разворачивается действие (отсюда и «нули»), жизнь бьет ключом: наверху идет большая история, и в подземный клозет то и дело спускаются ее творцы. То собирающийся напоследок отлить недобитый эсэсовец (на дворе 1945 год), то Дубчек и Гавел — дело идет к «Пражской весне». Затем сюда зачастят агенты госбезопасности, позже снова мелькнет Гавел — революция победила… Чехам, наверное, очень смешно — вертись вокруг писсуаров Суслов, Брежнев и Ельцин, смеялась бы и московская публика. Это историческое введение, затем начинаются бесконечные разговоры, и действие дробится на множество мелких историй, так и не складывающихся в единое целое. Здесь и история загнанной рекэтирами в сортир шлюхи, и история лишившегося крова поэта; история бывшей графини; история двух патеров-гомосексуалистов — паралитика и глухонемого… И, разумеется, история главного героя — экс-юриста, выброшенного коммунистами из профессии и ставшего смотрителем сортира, а при демократах поднявшегося до владельца этого полезного заведения. Он наблюдает за происходящим и говорит мудрые вещи. Сортирный мудрец Ярда — «лицо от автора», перевоплотившийся Когоут. Играет его Сергей Юрский. Каждую из составляющих «Нули» маленьких новеллок можно было бы превратить в отдельную пьесу. Священники полюбили друг друга и были счастливы, но епископ нарушил тайну исповеди и выставил святых отцов из церкви, а родители не одобрили их союза. Бывшая графиня нищенствовала, но демократы вернули ей дом, и за наследством приехали много лет не вспоминавшие о ней дети; к тому же бедолага влюбилась в брачного афериста.

Мудрый Ярда живет с доброй Анчей, но под самый финал выясняется, что подруга была приставлена к нему госбезопасностью, и сортир они приватизировали на ее гэбэшное жалованье. Бедную женщину вынудили к этому обстоятельства, но принципиальный Ярда все равно не может ее простить.

Опозоренная Анча навсегда уходит из сортира, а Ярда говорит очередную мудрую вещь: мы стали свободны, но помощи ждать не от кого… Тут пьесе и конец. А если добавить, что ставил ее дотошный, старательный и занудный чех, добросовестно утопивший действие в словах, то хороших мхатовских артистов останется только пожалеть. Больше всего жалко изумительного Сергея Юрского. У него свой собственный миф, на взгляд московского театрала ничуть не уступающий когоутовскому, — Юрский может вытянуть плохую пьесу, закрыть посредственную режиссуру. Но здесь ему не за что зацепиться, и происходит то, чему не поверят не видевшие спектакль «Нули»: Юрский пуст, за его фирменными жестами, улыбками, интонациями ничего нет. А без Юрского нет и спектакля, и «Нули» не спасают ни мелкая режиссерская скрупулезность, ни хорошая работа Татьяны Лавровой (ее графиня оказалась вполне живым человеком), ни гротескный, напоминающий доброжелательного дятла немой патер Андрея Ильина, ни его вальяжный сожитель-паралитик (Дмитрий Брусникин)… Зато памятник российско-чешским отношениям получился дивный: больше двадцати действующих лиц, без малого три часа сценического времени, приветствие Вацлава Гавела и чешский посол на премьере.


Сергей Юрский в «Ночном Полете» отвечает рецензенту «Известий» — Стенограмма программы 24.12.02

А. МАКСИМОВ: Только что вышел спектакль «Нули» во МХАТе, где Вы играете главную роль. Там замечательные актерские работы. Мне очень понравилось, как работают Ильин и Брусникин. Это абсолютно такая публицистическая вещь, современная, хотя она и про Чехословакию. Почему Вам показалось важно именно во МХАТе участвовать в таком очень современном спектакле?

С. ЮРСКИЙ: Ответ простой. Это не документ, а социальная драматургия. Это шлейф и опора на Горького, конечно, «На дне», о чем говорит сам автор. Но, на мой взгляд, еще и на Брехта. Здесь зондовые вещи, прямые выходы разговора со зрителем, как бы сказанные с импровизационным духом. Это театр, который говорит о сегодняшнем дне. Для меня это единственная такая пьеса. Я не знаю, где был бы разговор в таком масштабе на 40 персонажей и на 40 лет времени, и про сегодняшний день с самыми щекотливыми проблемами: как жить при свободе и каково при свободе. Такая пьеса единственная. Мне кажется, это как раз в традициях МХАТа говорить о сегодняшнем дне и говорить о вещах социальных, а не о вещах орнаментальных, к которым сейчас слишком склонен театр. Красивые орнаменты по поводу. А здесь прямой разговор. Кроме того, я могу утверждать, что здесь хорошие роли, это одна из лучших ролей, которые мне пришлось играть. 

А. МАКСИМОВ: Вам кажется, что это дело театра впрямую говорить о сегодняшнем дне?

С. ЮРСКИЙ: Абсолютно. 

А. МАКСИМОВ: Есть «Тот самый Мюнхгаузен» Горина, тоже, на самом деле, про нашу жизнь. Но как-то по-другому. Или Чацкий. 

С. ЮРСКИЙ: Чацкий — это аллюзионный театр. А то, что была пьеса Горького, великого русского драматурга, «На дне» в то время. Подумайте о тех, кому плохо, вы, сидящие в зале, ходящие в зал за довольно крупные деньги. Вспомним о наших братьях, которые никогда не были в театре. И посмотрим их точки зрения на сегодняшний день. Посмотрим на тех, кто делает там, внизу. И мне кажется, что это благородный и прекрасный порыв.

А. МАКСИМОВ: …. вернемся к спектаклю. О нем уже есть какие-то отклики. Вас удовлетворяют отклики зрительские и критические?

С. ЮРСКИЙ: Зрительский отклик только начался. Мы сыграли четыре раза: дважды для коллег и критики, дважды — для зрителей. 

А. МАКСИМОВ: Это разные были спектакли?

С. ЮРСКИЙ: Разные очень, но кроме первого, когда люди не очень были готовы сыграть с нами в эту игру. А это игра. Три спектакля были выше всяких ожиданий. Я ожидал, что будет нормальная реакция. Думаю, если спектакль удержится, трудно удержаться, слишком много составных вещей, 40 артистов. Это небывалое для сегодняшних дней. Не массовка, а 40 артистов играют роли, это очень трудное сочетание. Массовку можно дрессировать, толпой вышли под ритмы, здесь этого нет. Да, я очень удовлетворен реакцией, но не могу не сказать, что в сегодняшний день, такой морозный, с моими длинными путешествиями по делам по метро, такие пробки в городе, что ездить очень трудно. Метро я никогда не чурался. Метро привело меня к газетам. Вот в газете «Известия» о драматурге Павле Когоуте, авторе этой пьесы, написано так… Он ведь романист, один из самых крупных писателей сегодняшней Чехией, и признанный Европой, очень признанный Россией, потому что в свое время он сделал просто переворот в театре. Рецензент по поводу этого старого человека, приехавшего к нам, пишет: «Переведенный на русский язык роман «Палачка», бывший в большой моде несколько лет назад (тем, кто сумеет его дочитать, впору выдавать премию)»… Так он зачеркнул прозаика Когоута. Двумя строчками ниже он написал про нашу пьесу: «Специально надо рекомендовать молодым драматургам, на его примере (Когоута), они поймут, как не надо писать пьесы». Так он расправился с одним нашим гостем. А с его режиссером — это главный режиссер и директор театра в Пльзене, его зовут Ян Буриан, написал: «Тут и пьесе конец. А если добавить, что ставил ее дотошный старательный и занудный чех, добросовестно утопивший действие в словах, то хороших мхатовских артистов останется только пожалеть». От имени 40 мхатовских артистов и руководства театра я смею заявить, что это переход на личности и оскорбление наших гостей. Наша радость работы с Яном Бурианом, наша радость работы с Павлом Когоутом не зачеркнута этими словами. Но развязность тона (я не говорю: нравится — не нравиться), но позволить так оскорбить их, сегодня я говорю так: вы этим оскорбили нас. Не надо нас жалеть. Мы долго молчали, слушая многочисленные оскорбления критиков. Отныне я от имени актеров говорю. Мы не будем судиться, чтобы не повышать ваш рейтинг, но мы будем публично говорить о том, что мы считаем не просто неправильным, а безнравственным и наглым, на что вы не имеете, господа, права. Добавлю, сегодня же, там же, в метро я с ужасом увидел портрет моего друга Олега Басилашвили и заголовок «Олег Басилашвили попал в реанимацию»… Написано: «только у нас». Дальше наглейшая, бездарная статья разговоров с врачами, которые рассказывали, как и от каких болезней умирают. Вот за это вообще судить можно. И, наконец, гордая надпись «фотография автора», видимо, через стекло. Я позвонил в Питер, я говорил с женой Олега Валерьяновича. Как видите, фотография мутная, она сделана тайком через стекло. Хочу сообщить, что Олег Валерьянович болен, он человек пожилой, не здоровый как все мы. Но, слава богу, все, в общем, нормально. И раздувать всю эту историю есть моральное преступление. Отныне буду пользовать все случаи своего публичного появления, чтобы бороться с этой обнаглевшей частью прессы. 

А. МАКСИМОВ: Лично я с огромным уважением отношусь к газете «Известия», исключая театральный раздел. Потому что, на мой взгляд, там происходят просто безобразные вещи. Это же реклама, человек, написавший это, счастлив…

С. ЮРСКИЙ: Случайно обратил внимание. Именно по причине такого отношения к театру, я эту газету всегда выписывал, а последние полгода эту газету выписывать перестал. 

А. МАКСИМОВ: А Вы считаете, что можно что-то переделать?

С. ЮРСКИЙ: Ничего переделать нельзя. Мало того, я совершенно не убежден, что мы можем спорить. Это мы впустую будем тратить время. И наш спор ничем не разрешиться, потому что я буду продолжать играть спектакль, а этот критик никогда больше не подумает, не вспомнит о нем. Но то, что он оскорбил, перешел на личности, во вех таких случаях я буду везде, где смогу, публично об этом объявлять, как о факте нарушения элементарных правил вежливости и приличия…

А. МАКСИМОВ: Ситуация, при которой любой человек по газете может любого создателя спектакля обругать как угодно. Эта ситуация может как-то измениться, и что в такой ситуации делать?

С. ЮРСКИЙ: Нет, не может измениться. Ничего не делать. Я никаких рецептов не даю. Я просто говорю, что та радость, которую мы все, всем громадным коллективом театра, выразили в нашем звонке уже приехавшему в Прагу Яну Буриану, мы крикнули «Привет, наш режиссер!», с которым нам было столь радостно. Для нас оскорбительно, когда газета в таком тоне говорит «пожалеем артистов». Не надо нас жалеть, уважайте нашего гостя.

А. МАКСИМОВ: А почему на вас это так действует, все-таки, как кто-то мне сказал, что статья в газете — это мнение не более чем одного человека? 

С. ЮРСКИЙ: Мнение одного человека. На дуэль вызывали за мнение одного человека, а не коллектив. Требуется сатисфакция. Но он публично себе позволяет оскорблять моего друга. А то и друга целого коллектива, не называя даже имени, имя сказано в начале, «этот чех»… Это что такое? Этот еврей, этот татарин… Можно так говорить?


Марина Давыдова. Без палочек Время новостей, 24 декабря 2002 года

Не так давно, каких-нибудь два месяца тому назад, в Москве сыграли спектакль по новой пьесе Александра Гельмана «Профессионалы победы». В кулуарах критики понимающе переглядывались: время берет свое. Ах, Гельман, Гельман! Мы, нижеисписавшиеся… Посмотрев мхатовский спектакль «Нули» по пьесе чешского Александра Гельмана — Павла Когоута (шестидесятник, борец с режимом, друг Гавела, один из авторов «пражской весны», живет между Прагой и Веной), ответственно заявляю: даже самые слабые опусы нашего Гельмана супротив опусов ихнего — венец драматургии. И в «Заседании парткома», и в «Скамейке», и даже в «Профессионалах победы» помимо социального пафоса, сатиры и юмора, тонких драматургических намеков на толстые общественно-политические обстоятельства есть еще начало, середина и конец. Завязка, кульминация и развязка. Структура, одним словом. Иногда довольно искусная — с неожиданными, напоминающими драматургию Дж. Б. Пристли, сюжетными поворотами. «Нули» Павла Когоута лишены структуры, как червь позвоночника. В этой пьесе примерно пять пьес, причем первая из них вообще не пьеса, а краткий драматургический экскурс в новейшую историю Чехии. Сам автор уверят, что его произведение написано по мотивам шедевра Горького «На дне», но это все равно как если бы сороковаттная лампочка стала уверять, что она взяла за образец солнце.

Поставить «Нули» пригласили из Чехии режиссера средней руки Яна Буриана. По количеству режиссеров средней руки на душу населения мы совершенно не уступаем Чехии. И зачем звать оттуда, если своих полно? Потому что он лучше знает реалии тамошней жизни? А если будем Ибсена ставить, надо позвать из Норвегии? Но дело, по большому счету, не в Буриане. У него тут роль подсобная. Дело в другом.

Действие «Нулей» происходит в общественном туалете, расположенном аккурат под Вацлавской площадью. Все исторические катаклизмы — от вторжения русских танков до торжества демократии — эхом отзываются в стенах сортира. Исторические персонажи от Дубчека до Гавела хоть раз да заглядывают сюда по нужде. Кроме промелькнувших исторических персонажей есть и вымышленные — те, кто по нужде здесь поселился. Сортир (он же андерграунд) становится прибежищем самых разных граждан — профессионального нищего, диссидентствующего поэта, цыганки-проститутки, странноватой графини, двух инвалидов, которые при пристальном рассмотрении оказываются бывшими священниками, а при еще более пристальном — гомосексуалистами. Перед нами, не побоюсь этих слов, проходит целая галерея социальных типов. Отщепенцев и маргиналов. Исчезают одни, появляются другие. И за всеми ними наблюдает вечный постоялец, недоучившийся студент юридического факультета, спрятавшийся сюда от мерзостей режима (лучше работать в сортире, чем служить «совку») и продолжающий обитать после его падения. Именно этот человек совершает в начале спектакля исторический экскурс. Именно его глазами смотрим мы на происходящее. Человек этот Сергей Юрский. Думаю, все дело в нем.

Юрский не просто артист (давно и нежно мною любимый), то есть не просто человек играющий. Он человек думающий, пишущий, верящий в учительскую роль искусства и всегда живо обеспокоенный происходящим вокруг. Без пяти минут совесть нации. Его главное сценическое амплуа — резонер. Недаром ему так удалась роль главного резонера русской классической драматургии Александра Андреевича Чацкого. С годами амплуа и личность актера, как это часто бывает, стали нераздельны, и Когоут оказался тут как нельзя кстати. Дело в том, что Юрскому в «Нулях» вообще ничего не надо играть, ибо играет он самого себя — мизантропического резонера-эксцентрика, предъявляющего жизни массу разнообразных претензий. Мы узнаем, что думает работник сортира (он же alter ego Когоута) о тоталитаризме, демократии, свободе, стукачах, ходе истории, общественной морали и о прочих немаловажных вещах. Чтобы окончательно стереть грань между артистом и его персонажем, Ян Буриан то и дело выпускает Юрского в луче прожектора на авансцену, где он делится со зрителями наболевшим. И эту тонкую режиссерскую находку можно было бы пережить, если бы Юрский комментировал происходящее собственными словами (когда он рассуждает самостоятельно, я бываю с ним не согласна, но готова слушать с интересом). Но слушать Юрского, комментирующего события пьесы и исторические события, на фоне которых пьеса разворачивается, глубокомысленными сентенциями Когоута (мол, жизнь непростая штука, судьба злодейка, свобода — это вам не фунт изюма, а демократия преподносит нам сюрпризы похуже тоталитаризма) нет решительно никакой возможности. На современном русском языке подобная публицистическая банальщина называется выразительным словом «отстой». Глядеть на все это неловко, как неловко бывает глядеть на красивого человека, надевшего на себя не просто старомодный, но еще и плохо сшитый костюм.

В отличие от Юрского всем остальным (а заняты в «Нулях» в основном звезды старшего поколения) есть что сыграть, но пользуются они этой возможностью не самым лучшим образом, а некоторые не пользуются вовсе. Татьяна Лаврова (графиня) словно не может выйти из начавшегося задолго до спектакля анабиоза. Наталья Тенякова (возлюбленная главного героя) однообразно кудахчет (а ведь совсем недавно в не самом выдающемся спектакле «Ретро» она лицедействовала куда интереснее и разнообразнее). Виктор Сергачев (поэт-диссидент) и вовсе забыл сыграть. Забавно смотреть лишь на пару инвалидов, особенно на уморительного Андрея Ильина, красноречиво играющего немого. Но это так — талантливый скетч. Зачем было тратить все эти немалые актерские силы на Когоута с Бурианом, решительно непонятно. К выведенным на сортире «Нулям» — будь ты хоть Юрским, хоть Теняковой, хоть Михаилом Чеховым — палочки не припишешь.

Артур Соломонов. Дело было в туалете. Газета, 23 декабря 2002 года

Вчера на сцене МХАТа им. Чехова состоялась премьера по пьесе «Нули» чешского драматурга и писателя Павла Когоута . Олег Табаков пригласил режиссера из Чехии Яна Буриана, а главные роли исполнили Сергей Юрский, Наталья Тенякова и Татьяна Лаврова. «Нули» — один из лучших спектаклей этого сезона. 

Пражский сортир. Под главной площадью. По площади шествуют национал-социалисты, пражане борются с немецкой, потом русской оккупацией, и, добившись свободы, не знают, что с ней делать. А в сортире, среди писсуаров и унитазов, мы слышим лишь эхо этих событий. По площади шествует история, а в туалете под этой самой площадью ютятся ее жертвы. Хотя, скорее, не жертвы, а свидетели, соучастники, посильные творцы. Кто-то молчит, кто-то борется, кто-то сотрудничает с властями. На фоне унитазов и писсуаров герои спектакля дискутируют о Боге, свободе и любви. Левая половина сортира – обшарпанная, в недвусмысленных подтеках, с плохо окрашенными дверьми. Правая – уже с намеком на евроремонт. Избавляющаяся от социализма Чехия стремится в Европу, и туалет облагораживается. Пока только наполовину. Сортирная связь времен проложена художником Давидом Боровским. 

Часто авторы современных пьес, посвященных нашему прошлому, либо упоенно ностальгируют, либо лихорадочно критикуют. Пьеса Павла Когоута – спокойна. Это краткий экскурс в недавнее прошлое Чехии, которую сначала отдали Гитлеру, потом советские освободители-оккупанты остались в ней на десятилетия. И – свобода. 

Когоут уловил художественную притягательность превращений, происходящих с людьми, шагнувшими из социализма в капитализм. Какое лицо у этих систем – человеческое или какое другое – ни автор пьесы, ни режиссер не уточняют. И слава Богу. Потому что спектакль – не о сменяющих друг друга системах, не об оккупации и борьбе за свободу, а о людях, о течении жизни. Здесь и влюбленная парочка священников-геев; и женщина, недовольная властями, но неутомимо (впрочем, не без угрызений совести) с ними сотрудничающая; и нищий, ставший боссом, а потом появляющийся в виде расфуфыренной и насмерть перепуганной леди; и беднячка, которой внезапно вернули имущество… Эти метаморфозы, что происходят в жизни, сами по себе очень театральны. Такие перевоплощения просятся на сцену. А опыт чехов, столь схожий с нашим, дает нам определенную долю свободы в осмыслении собственного пути. Не так болезненно, не так узнаваемо, а по сути – про нас. Благостный оптический обман. 

Спектакль, бесспорно, один из лучших в этом сезоне, и во многом благодаря Сергею Юрскому, который играет превосходно (впрочем, весь актерский ансамбль очень хорош). Его герою не дали закончить юридический факультет, и он почти шесть десятилетий служит в общественном сортире. Здесь встречается с девушкой, с Вацлавом Гавелом, здесь впервые видит, как убивают человека (на его глазах, подле писсуаров, расстреливают нациста), здесь, среди многоуважаемых унитазов, он философствует о гражданском обществе, свободе, любви. Здесь, поняв, что его любят, он танцует со стулом. Потом, приватизировав общественный туалет, он сделает его салоном итальянских унитазов «Вернись в Сорренто». И даже открывает маленький подземный отель. Сюда и слетятся эти все, оказавшиеся на обочине жизни, существа. Но на этом представлении вспоминается не горьковская пьеса «На дне» (хотя, кажется, все ассоциации должны быть устремлены к ней), а фильм Бениньи «Жизнь прекрасна». 

Сортирный поэт пишет на туалетной бумаге загадочные стихи, читает, а расшифровать их берется почти немой священник. Его мычание, в свою очередь, переводит его хромой друг. В конце концов, задача писателя – сказать о тех (и за тех), кто сам говорить не может. И представить маргинальную среду не как «пахучую смесь крови и кала», а с каким-то совсем другим «ароматом». Несмотря на то, что все происходит в сортире, и перед нами проходит жизнь нищих, проституток, калек и уборщиц, нет чувства, что ты побывал «на дне». И, напротив, когда на сцене нагромождается многоэтажка из экскрементов, (а куда деваться – правду жизни на подмостки тащим!), в этом почти всегда чувствуется фальшь и желание быть модным. 

В последней книге Юрского «Игра в жизнь» есть немало мыслей, схожих с теми, которые высказывает его герой Ярда. Что делать со свободой, внезапно на нас обрушившейся, где найти ограничитель, и нужен ли он вообще? И Ярда Павла Когоута, и Юрский, (который в этой же книге описывает, как попал в Прагу во время знаменитой пражской весны, как пытался сдать кровь для пострадавших чехов, как переживал оккупацию Чехии. Вполне возможно, сам Сергей Юрьевич заходил в то заведение на главной площади Праги) ответа дать не могут. Хотя сортирные жители (нули) постепенно оттуда выбираются.     

Елена Ямпольская. Кабачок «13 писсуаров». Новые известия, 25 декабря 2002 года  

МХАТ Олега Табакова продолжает крепить интернациональную дружбу. Первой премьерой текущего сезона на Основной сцене стал «Тот, кто получает пощечины» в постановке финской подруги Олега Павловича Райи-Синикки Ранталы. Про этот шедевр сам худрук отзывается вполне конкретно: «Один плохой спектакль мы уже выпустили…». Не останавливаясь на полпути, МХАТ грянул вторую крупную премьеру — и опять с чужеземным, на сей раз с чешским акцентом. «Нули», режиссер — Ян Буриан, пьеса Павла Когоута. Программка знакомит зрителя с хронологией чехословацкой истории XX века, а в мхатовском фойе развернута фотовыставка «Прага 45-го, 68-го и 89-го годов», то есть проекту придается не только художественное, но и общественно-политическое значение.

Чехия для Табакова, а также для исполнителя главной роли Сергея Юрского страна не чужая. Юрский оказался непосредственным свидетелем и благоуханной пражской весны, и кровавой пражской осени — подробнее об этом в его последней книге «Игра в жизнь». Табаков в 68-м году был приглашен на роль Хлестакова в театр «Чиногерны клуб», шесть дней репетировал и целый месяц играл, да так, что газетные рецензенты захлебывались: «Олег Табаков вместе с Моцартом может сказать: «Мои пражане меня понимают»… Мировое турне «Ревизора» сорвалось, а осенью 68-го Табакову пришли две посылки из Чехословакии — пражские товарищи гордо возвращали подарки. Тогда Табаков отправил Брежневу телеграмму протеста, однако изуверская власть, чтобы окончательно опустить народного любимца, не только не подвергла его обструкции, но даже наградила орденом «Знак Почета». Первым орденом в истории «Современника».

Следующий визит Табакова в Чехию состоялся в 1974 году. Читаем книжку «Моя настоящая жизнь»: «После спектакля — банкет, люди выпивают и закусывают, а я с ужасом вижу, как «контрреволюционер» Павел Когоут целуется с «революционеркой» Иржиной Шворцевой… Позже мне объяснили, что это удивительное явление называется вполне литературным глаголом «швейковать» — то есть плутовать, путать карты…».

Вот мы и познакомились с Когоутом.

Швейковал он, видимо, не слишком успешно, ибо в 79-м был насильно выдворен в Австрию. После «бархатной» революции вернулся. Сейчас живет на два дома, то бишь на две страны. Пьесу «Нули», как сам признается, сочинял под сильным влиянием великого пролетарского произведения «На дне». Тем более что подземный сортир, где разворачивается действие, можно считать дном и в прямом, и в переносном смысле слова. А «Нули» — это, соответственно, и фирменный знак заведения, и статус людей, волею судьбы сюда прибившихся.

Сортир расположен под Вацлавской площадью. Наверху вершится история; внизу собирает с посетителей кроны недоучившийся юрист по имени Ярда. Как зиц-председатель Фунт, он сидел здесь, когда Прагу освобождали от немцев, и когда взяли власть коммунисты, и при реформах Дубчека, и когда вводили войска Варшавского Договора, и при застое, и в разгар революции, и при новой чешской демократии.

Интерьер вокруг Ярды — писсуары, кафель, краны и раковины — постепенно модернизируется. Краны вообще-то приделаны сценографом Давидом Боровским для очистки совести: ни один посетитель после оправления руки не моет. Включая Александра Дубчека и Вацлава Гавела. События развиваются стремительно: вот Гавел спасается в туалете от гебистов, и Ярда принимает от него на хранение «Хартию-77» (среди создателей которой числился и Когоут), а вот вновь избранный президент свободной Чехословакии, взгромоздившись на табуретку, проводит стихийный митинг и благодарит пана Ярду за его тихое мужество.

С некоторым запозданием Ярда обзаводится подружкой, Анчей (Наталья Тенякова), на пару они приватизируют сортир, и вокруг них складывается постоянная компания асоциальных элементов. События меняют общегосударственный масштаб на частносемейный, то и дело норовя скатиться в слезливую мелодраму. «Небеса обетованные» с отблесками «Рождественских грез», Успех у публики такому гибриду обеспечен.

Я не бралась бы строго судить «Нули», если бы спектаклю не предпослали претенциозное жанровое определение — «Краткий отчет потомкам в двух частях». Во-первых, отчет получился довольно-таки длинным. Во-вторых, установка на новое поколение отменяет ностальгический бонус: извините, но воспоминания пана Ярды имели для меня второстепенное значение, а вот то, что пьеса написана дубово и режиссер слабенький, сразу бросается в глаза. Основной постановочный принцип явно заимствован из передачи «Кабачок «13 стульев» (там были поляки, здесь чехи — не суть важно). Сначала исполняется та или иная сценка, затем Юрский апарт ее комментирует. Играть Сергею Юрьевичу толком нечего, и он посвящает себя публицистике. Глубокомысленные размышления о цене свободы воспринимаются залом восторженно. Предки любят поучать и быть поучаемыми. Потомкам странный кайф недоступен.

Еще печальнее обстоит дело с Теняковой: ей сделали кукольное личико в обрамлении кудряшек, подарили пикантный восточноевропейский прононс, но героиня — бывшая стукачка, ныне ревностная католичка — написана плоско, в полторы блеклые краски. Вместо характера — набор примет.

Лучшая роль в «Нулях» досталась Андрею Ильину. Его персонаж — попрошайка Богуш — немой. Следовательно, Ильин избавлен от текста и может заниматься чистым актерским творчеством. Застенчивый, обаятельный, чуть придурковатый или, если хотите, блаженный Богуш гундит, крякает, квакает, подвякивает, поскрипывает, мурчит, и при помощи этого звукового набора ухитряется вести в сортире оживленную светскую беседу. Так что его хромой напарник Милош (Дмитрий Брусникин) уже «переводить» замаялся.

Богуш с его тревожной мордочкой, вытаращенными глазками и неожиданно светлой улыбкой быстро признается залом за родного человека. Ильин — единственный, кто срывает аплодисмент по ходу действия. Тем более обидно, что Милош и Богуш оказываются бывшими патерами, разжалованными за педерастию. Фу ты, Господи… А как хорошо все начиналось… Не очень тактично выглядит подобный сюжетный зигзаг на российской сцене. Одно дело Чехия, где католицизм — главенствующая конфессия, и к нему, как ко всякому монополисту, существуют претензии. У нас же гнобить папистов, дискредитировать католических священников — давняя хорошая традиция. Вот теперь и МХАТ к ней присоединился…

Но раз уж из песни слово не выкинешь, следует хотя бы обратить внимание на очевидные погрешности в тексте. Хороша, например, такая реплика: «Я всегда принадлежал к молчаливому большинству, которое кричит «ура»…». И произносит эту фразу сам Сергей Юрский, всегда славившийся тонким литературным слухом. Видимо, общественное окончательно взяло верх над личным.

Роман Должанский. МХАТ нашел отхожее место. Коммерсант, 23 декабря 2002 года

МХАТ имени Чехова показал премьеру спектакля «Нули» по пьесе известного чешского драматурга и бывшего диссидента Павла Когоута. Режиссера на постановку выписали тоже из Чехии – руководителя театра из Пльзеня Яна Буриана. Главную роль сыграл Сергей Юрский. По мнению обозревателя Ъ РОМАНА ДОЛЖАНСКОГО, удачная репертуарная идея мхатовцев позволила знаменитому актеру наилучшим образом реализовать свою склонность к публицистике.

Мхатовская премьера вызвала много воспоминаний. На пресс-конференцию Павла Когоута пришла Ия Саввина, которая когда-то сыграла в его пьесе «Такая любовь» первую прославившую ее роль и с тех пор с ним не виделась. Получилось что-то в духе передачи «От всей души». Сам драматург не был в Москве 35 лет, за это время успел стать диссидентом и гражданином Австрии. Там его тайком от соглядатаев навестил Олег Ефремов и пообещал, что, если доведется дожить до свободы, поставит какую-нибудь новую пьесу Когоута во МХАТе. Еще, разумеется, вспоминали Пражскую весну – Олег Табаков как раз тогда играл в Праге Хлестакова. А Сергей Юрский именно в те дни, когда туда вошли советские войска, был в городе и ходил сдавать кровь для раненых, стесняясь спросить дорогу по-русски. Словом, премьера была обставлена еще и как некий символический акт окончательного расчета советской интеллигенции по старым долгам перед чешскими товарищами. И драматург Когоут принимал все почести именно как воздаяния за прошлое.

Его пьеса начинается с краткого экскурса в это самое прошлое. Действие происходит в общественном туалете под Вацлавской площадью, за которым полвека присматривает Ярда, выпускник философского факультета, когда-то решивший, что как раз из публичного сортира удобнее всего наблюдать за историей страны, при этом в ней не участвуя. Расположение отхожего места очень выгодное – самый центр. Поэтому за годы «правления» Ярды сюда забегали по нужде и фашистские оккупанты, и пролетарские дружинники, и гэбэшники, и жулики, и коммунист с человеческим лицом Александр Дубчек, и советские танкисты, почему-то думающие, что попали в Германию, а не в Чехословакию, и диссидент Вацлав Гавел. Все они буквально в секундных дозах появляются на сцене, то бишь мелькают в воспоминаниях постаревшего Ярды-Юрского.

Впрочем, пьеса все-таки не столько об истории, сколько о современности. Нули – это не только значок на дверях уборной, это еще и статус тех людей, которые по воле драматурга сходятся в подземелье: многолетняя любовь Ярды Анча (Наталья Тенякова), выкупившая в собственность на двоих туалет (как потом выясняется, на деньги, полученные за сотрудничество с органами), не признанный ни при коммунистах ни при демократах поэт (Виктор Сергачев), парочка геев-инвалидов (Дмитрий Брусникин и Андрей Ильин), некая странноватая графиня (Татьяна Лаврова), получившая по реституции дорогостоящую недвижимость, а потому ставшая жертвой брачного афериста (Вячеслав Жолобов) и домогательств забывших было про нее детей, и проч. Они «нули», потому что не состоялись, потому что не нужны обществу и, как говорится, не вписались в новую свободную жизнь. Трактовка названия объяснена прямо в тексте. Пьеса Павла Когоута вообще обо всех политических и нравственных проблемах говорит впрямую, весьма декларативно.

В послании зрителям почтенный драматург сравнивает свое сочинение с горьковской «На дне» и тем самым обнаруживает первые симптомы мании величия. Нет, это не «На дне». Это – современный социальный памфлет, сконструированный с точки зрения драматургической техники не слишком складно, но зато приправленный особым юмором. Его можно было бы назвать «особым чешским юмором», но тут в дополнение к Горькому придется вспомнить Гашека и Чапека, а это значило бы обвесить пьесу господина Когоута таким количеством медалей, каких она не стоит. Режиссеру Яну Буриану за московские «Нули» медалей тоже не полагается, но он сработал грамотно и профессионально.

Награда полагается тому, кто придумал отдать главную роль Сергею Юрскому. Его герой Ярда написан драматургом так, что партнерству с другими актерами исполнитель этой роли может на «законных» основаниях предпочесть прямое партнерство с залом. А ведь это именно то, к чему последние годы тяготеет знаменитый актер Юрский и в чем он находит свою миссию. Право на это за ним признает и публика. В «Нулях» он иногда намекает на то, как мог бы сыграть роль, будь она какой-нибудь другой – когда вдруг превращает свое лицо в искаженную судорогой маску или когда произносит фразу «А у нас тут такое творится!» с той интонацией, с какой ее мог бы сказать Тевье-молочник, тоже, кстати, философ, наблюдатель и страдалец.

Но Сергею Юрскому уже давно скучно играть просто театральные роли. Он стал монологистом, причем, судя по его высказываниям, настроенным весьма критически по отношению к новым правилам жизни и новым реальностям театра. Поэтому в театре ему все труднее найти себе место. А в «Нулях» и сама социальная критика, и способ резонерского собеседования с публикой смотрятся естественно, не как признаки слабости, а как факты художественного творчества. Главное, конечно, не переборщить. Господин Когоут накануне премьеры признался, что очень боится, что после одной из последних фраз пьесы «Я начинаю думать, что при коммунистах было лучше» зал начнет радостно хлопать. На предпремьерном показе «для пап и мам» почти физически чувствовалось, что у зрителей на провокационной фразе зачесались ладони. Но все обошлось. Зато на следующий день премьерная публика в этом месте разразилась добродушными аплодисментами. Надо думать, что Павел Когоут покинул Москву не с легким сердцем.


Марина Зайонц. Дети подземелья. Итоги №52 30.12.2002

Во МХАТе им. Чехова поставили пьесу Павла Когоута «Нули» — драму об общественном туалете, над которым проносится история страны

Или вот еще. В луче прожектора появляется человек, поворачивается в зал и начинает рассказ о себе. Как иллюстрация к рассказу мелькают, выхваченные тем же световым лучом, его отец или дядя, ныне покойные, бросают свои короткие реплики и исчезают в темноте. Ну кто теперь так делает? Это когда-то такие приемы считались знаком обновления замшелого бытового театра. Покойники разговаривают — такое разве в жизни бывает? Павел Когоут, кстати, любил такие шуточки вставлять в свои пьесы, а руководящие товарищи его за это не одобряли. Сейчас покойниками никого не удивишь, и подобные средства выразительности выглядят устаревшими и наивными, как будто из другой жизни. Но вот есть хорошее слово — «простодушие». Оно сюда как-то больше подходит. Потому что речь идет о хороших людях. Не знаю уж как, но очень видно, что спектакль этот сочиняли и разыгрывали хорошие люди. И в некоторых случаях (а тут как раз тот случай) это важнее всего.

Когоутовские «Нули» сделаны так открыто и так беззащитно, что обругать их ничего не стоит. Пьеса и правда декларативна и многословна, действия мало, иногда оно застревает на месте и долго топчется там, где все без слов ясно. Режиссура (приглашен известный чешский режиссер Ян Буриан) деликатна и ненавязчива, видимых признаков самовыражения нет как нет. Все так. Но при этом «Нули» — живой спектакль. Живой, потому что искренний. Потому что тех, кто его делал, волнует вся эта история. Не как актеров волнует, а как людей. Может быть, сказалось тут наше давнее интеллигентское чувство вины перед чехами за этот треклятый 68-й год, а может быть, это их (актеров) личное переживание по поводу новой жизни, на нас нагрянувшей вместе со свободой.

Действие происходит в общественном туалете в центре Вацлавской площади, а тем временем над ним, наверху, делается история. Как сказано у Чехова: «Люди обедают, только обедают, а в это время Й разбиваются их жизни». Замените слово «обедают» на другое, более подходящее нашему заведению (если вы меня правильно понимаете, как любит повторять герой пьесы), и вы легко догадаетесь об идее спектакля. В сортир на площади забегают немцы-оккупанты, коммунисты-захватчики, пионеры, первый секретарь компартии «с человеческим лицом» Дубчек, кагэбэшники и даже сам Вацлав Гавел. Вбегает нервный молодой человек и объявляет с порога: «Здравствуйте, я Гавел». Смех да и только. От пафоса и учительства создателей спасает юмор. Довольно-таки своеобразный. Не победительно-громкий, не яркий, он незаметен и нежен, как чешская бархатная революция.

Автора представляет Сергей Юрский. Конечно, у его героя есть имя (Ярда) и особый род занятий — недоучившийся студент-юрист сначала служит в этом туалете смотрителем, потом становится его владельцем, — но именно он комментирует все происходящее, так сказать, от первого лица. Трудно себе представить другого актера, который бы так сходился с автором. То ли общее прошлое тут имеет значение, то ли общие ценности. Но так или иначе, юмор Когоута — это и его, Юрского, юмор, горечь Когоута — и его горечь. Собственно говоря, назначение Юрского на эту роль решило все дело. И даже слово «роль» тут не вполне подходит, Юрский не просто произносит написанные кем-то слова, он их разделяет. На первый взгляд кажется, что играть ему особенно нечего, он больше наблюдает, чем действует, раз от разу обращаясь в зрительный зал с короткими комментариями. Как он это делает, описать трудно, но тем не менее именно он обеспечивает, может быть, самое главное достоинство этого спектакля — общую интеллигентность тона, возвращая нас к давно утерянной традиции старого Художественного театра.

Между тем в туалет набиваются люди, не сумевшие устроиться в новой реальности. Анча (Наталья Тенякова), многолетняя любовь Ярды и совладелица заведения; бывшая танцовщица-графиня (Татьяна Лаврова), ставшая жертвой брачного афериста; поэт, которого не печатали при советской власти и не печатают сейчас, при свободе (Виктор Сергачев); два инвалида-священника (Андрей Ильин и Дмитрий Брусникин); нищий попрошайка, ставший хозяином целого нищенского концерна и обманутый румынской мафией (Валерий Хлевинский). Люди-нули, растерянные и одинокие, люди без будущего, но зато с прошлым. Зачем им свобода, которой они боятся настолько, что в конце концов произносят хорошо знакомое: «При коммунистах было лучше»? Они к ней не готовы, как не готовы принять внезапно обнаружившуюся гомосексуальную связь двух священников или открывшееся сотрудничество с КГБ несчастной Анчи (в Чехии, оказывается, опубликовали-таки списки стукачей). Тут-то все и рухнуло, как в «На дне» со смертью Актера. Испортил, понимаешь ли, песню, дурак. А тут кого дураком назвать?

В финале Юрский, обернувшись в зал, говорит, что в этой жизни нам никто больше не мешает, но уже никто никогда не поможет. И тут уж точно каждый раз будут аплодировать, более того, свидетельствую, в зале раздавались (просто невозможные в современном постмодернистском театре) возгласы: «Правильно!» А вот что точно было неправильно, так это история с Анчей, которую герой (он же автор) намертво отказался простить и понять. Наталья Тенякова так хорошо сыграла свой последний монолог, так по-человечески все объяснила, но его высокомерная диссидентская брезгливость к стукачам оказалась выше любви. Право слово, не по-божески это.