• Полина Баянда. Сергей Юрский: «Никаких жалоб не имею».- Журнал «7 вечеров в Тюмени» 9 апреля — 15 апреля 2007 г.
  • Татьяна Костенко. Сергей Юрский: «С Бендером и Сталиным мы практически родня» — КП — Харьков
  • Лариса Салимович. Сергей Юрский: «Я автор насмешливый». — «Новый день» (Харьков), 55 (622) 23.05.2007

Полина Баянда. Сергей Юрский: «Никаких жалоб не имею».- Журнал «7 вечеров в Тюмени» 9 апреля — 15 апреля 2007 г.

 Народный артист России Сергей Юрский после долгих переговоров все же посетил наш город, представив на суд зрителя программу «Жест», состоящую из стихотворных и прозаических произведений. Со сцены звучали стихи Пушкина, Бродского, Маяковского, Есенина, Пастернака, самого Сергея Юрьевича. Тюменские зрители, давно ожидавшие выступления знаменитого актера, приветствовали мэтра стоя. После концерта Юрский уделил внимание журналистам. 

− Сергей Юрьевич, тюменская публика приняла Вас тепло?

− Нет, неконтактно. Причин не знаю. Зрители были достаточно внимательными, но мы не нашли друг друга, на мой взгляд. 

− Такое происходит часто?

− Я привык не предъявлять никаких претензий к зрителям, но не могу не анализировать свои выступления. Давно занимаюсь актерским ремеслом, записываю каждый концерт и даю оценку себе, своему контакту с публикой. Может быть, когда-нибудь это приведет к конструктивным выводам, и я пойму причину возникновения взаимодействия, появления волн, которые исходят из зала. Посмотрим. 

− Кроме того, что Вы прекрасный актер, поэт и прозаик, Вы, кажется, еще и поете?

− У меня просто есть программа, которая называется «Домашние радости». В ней исполняются песенки. На сцене присутствует аккомпаниатор, стихи звучат под фортепиано. Собирался привезти эту программу в ваш город, но пианист оказался занят, поэтому я показал другой концерт… Однако, то, что я делаю, нельзя назвать пением. Это некие стихотворные идеи или пародии на наши надежды и чаяния разных годов. «Новогодние песенки под елочкой» за двадцать лет, рассказывающие о том, чего мы хотели и что из этого в действительности вышло. 

− В одном из рассказов Вы рассуждаете на тему авторского права. А как в действительности к нему относитесь?

− Отменил бы. Я вижу, что, во-первых, авторы перестают владеть собственными произведениями. Во-вторых, наследники, боясь, что их ограбят, передают права агентам. Гоголь когда-то сказал: «Секретари погубят Русь». Агенты становятся собственниками Булгакова, Бабеля, Шукшина даже, уж не говорю о Хармсе, не говорю о Бродском. Сотрудники агентств словно в скорлупу заточают произведения великих писателей. Сейчас всем миром борются с пиратством, а я бы не стал, потому что пиратство в такой ситуации вполне естественно – через агентов просто нельзя прорваться. 

− Как бы то ни было, Вашей самой запоминающейся ролью в кино был Остап Бендер. Помимо Вас, этот образ на экране создавали множество других актеров. Чье исполнение ближе всего?

− «Золотой теленок» был поставлен всего трижды, а если говорить не только об этом произведении… Мне нравится Остап Арчила Гомиашвили, но это Остап «Двенадцати стульев». 

− Ваша книга «Содержимое ящика» очень контрастна. Первые ее части написаны человеком утомленным, тогда как последняя – более динамичная, живая. С чем 

это связано?

− Со временем. Книга окончена мной в 98-ом году, а работа над ней началась давно. И в последний год перед изданием появилось много нового. То, что писалось раньше – повести «На даче» и «Чернов», по которой был снят фильм, – с большим трудом впервые вышло еще в издательстве «Советский писатель» в книге под названием «Безвременье». Тогда действительно было время безвременья. Потом эпоха изменилась, изменились и мои настроения.

− Кем Вы себя больше ощущаете, писателем или актером?

− Конечно, актером. Потому что это моя профессия, я учился актерскому ремеслу, занимаюсь им всю жизнь. Безусловно, и писательство, и актерство дают мне свободу самовыражения, но в литературном творчестве отсутствует необходимый мне живой контакт с залом. Разумеется, это очень опасно, особенно, когда ты уже в возрасте – нужно иметь много сил, чтобы получить отклик от публики. Но непосредственная реакция мне необходима. С книгой же связь теряется, как только она написана. Я с удивлением узнаю, что Вы ее читали. Похоже на бочку для воды. Дождей давно нет, она пустая, сухая. Идет прохожий и бросает в нее окурок, следующий – корку от банана… Складывается ощущение, что ты кидаешь свои книги в такую бочку. Обратно не достать, она глубокая. И что там происходит с твоим произведением – неизвестно. 

− В кино тоже отсутствует контакт с публикой…

− Да, кино – это вне тебя, это консервы. К счастью, есть фильмы очень высокого класса, в которых я играл. Например, «Золотой теленок», «Маленькие трагедии», «Республика ШКИД», «Время, вперед!», «Человек ниоткуда», «Место встречи изменить нельзя». Эти фильмы пережили десятилетия, получили народное признание. Поразительно, что ни одна из этих картин никогда не получала ни одной официальной премии. Это занятно. 

− Однако Вы сами недавно получили премию Президента «За вклад в культуру»…

− Это такая специфическая премия, которая выдавалась всего один год. Я совсем не обделен вниманием и доверием публики, поэтому никаких жалоб не имею. «На что жалуетесь, больной?» − это не ко мне.


Татьяна Костенко. Сергей Юрский: «С Бендером и Сталиным мы практически родня» — КП — Харьков

В Харьков Сергей Юрский приехал, чтобы презентовать свои книги. Всего у него их уже 15, причем некоторые стали настоящими бестселлерами! Народный артист не смог отказать себе в удовольствии пообщаться с корреспондентами «КП». Говорили о современном кино, телевидении и, конечно же, театре… 

Я — человек будней

В марте Сергею Юрскому исполнилось 72 года. 50 из них он лицедействует. Хотя вполне мог стать циркачом (отец руководил цирком на Цветном бульваре) или юристом (три года Сергей проучился на юридическом факультете Ленинградского университета). И не было бы тогда любимого многими интеллектуального Бендера («Золотой теленок»), интеллигентного Груздева («Место встречи изменить нельзя») или обаятельного дяди Мити («Любовь и голуби»). Не было бы вообще «юрского» периода в кино и театре, как окрестил его когда-то Смоктуновский.

— А какая роль вам самому больше всего по душе?

— Я очень люблю дядю Митю в фильме «Любовь и голуби». Кстати, когда Меньшов позвал меня вместе с Наташей (актрисой Натальей Теняковой, супругой Юрского. — Прим. ред.) в картину, я должен был играть главного героя Василия Кузякина. Но потом все переиграли — очень уж хорошо смотрелся в этой роли Александр Михайлов.

— А Остап Бендер? Какая из четырех актерских работ (Юрский, Гомиашвили, Миронов, Меньшиков), по-вашему, была лучшей?

— Оставляю это на суд зрителей. Скажу только, что с персонажем Ильфа и Петрова у меня много общего. Вообще же признаки героя, которого играешь, обязательно находишь в себе, и со временем он становится практически тебе родней. Ведь в человеке заложено все — вопрос только в том, какие черты в себе возбуждать, а какие гасить. Я очень уважаю Зигмунда Фрейда и его теорию о том, что в нас есть эти таинственные детские страхи и комплексы. Только не согласен с тем, что их надо вытаскивать наружу. 

Сейчас одна из моих основных ролей в театре — Иосиф Сталин. Это гигантская личность с почти божественной властью. Каково человеку нести эту власть? Один вечерок на даче Сталина — не документальный, а вымышленный — и я нахожу схожие черты не только в себе, но и в публике, пришедшей на спектакль…

— Сейчас стало модным отмечать юбилеи фильмов. Вы готовитесь к ним?

— Я не люблю юбилеев вообще. Они должны быть редкостью, а не ежедневностью. К счастью, я снимался в хороших фильмах, если все их отмечать, некогда будет работать. Кроме того, я человек не праздника, я человек будней.

Жду «Литургии со звездами»

— В последнее время вас не часто видно на экране…

— Я снимаюсь все время. Хотя я думаю, что это кино не стоит смотреть, оно плохое. Мне не нравятся современные постановки.

— Актеры стали менее талантливы?

— Количество талантов в русском театре всегда было велико, не уменьшилось и сейчас. А вот цели и взаимоотношения с искусством изменились. У нас главным было перевоплощение, превращение в другого человека. Сейчас это отброшено. Есть только использование режиссером данных актера. Остальное — уже технология. Мне кажется, что актерская профессия сейчас или исчезает, или превращается во что-то новое, неведомое мне и не очень приятное. Поэтому то, чем я занимаюсь, — это попытка сохранить психологический театр комедии и трагедии. То есть смех, слезы и ужас — три струны, как назвал Пушкин три чувства, на которых стоит драматический театр. А не на том, что вызывает лишь одну оценку: «клево».

— Вы фактически выросли на арене. Не было приглашения поучаствовать в «Цирке со звездами»?

— Это больная тема. Сейчас на нашем телевидении развелись всевозможные шоу со звездами: на льду, на танцплощадке. Я сначала шутил: «Когда же будет «Литургия и полостная операция со звездами»? Но когда наши звезды вышли на манеж, я был в шоке. Я родился в цирке, вырос там и знаю, какой это риск. Тут надо каждый день заниматься, вполсилы или вполпьяна под куполом делать нечего, а с животными работать — вообще колоссальная ответственность. А наши звезды к этому не приучены.

В постановке радиоспектакля «Ревизор», который актер и режиссер презентовал недавно в Москве, Сергей Юрский сыграл все роли, кроме женских. Семью Городничего — маменьку и дочку — озвучили его жена Наталья Тенякова и дочь, тоже актриса, Дарья Юрская. Автор спектакля так объяснил свое отношение к современным постановкам произведений классиков:

— Я сейчас целиком в мире Гоголя. Его, как и Чехова, сегодня много ставят, но, как правило, режиссерская выдумка переворачивает все с ног на голову. Я решил очистить творения этого писателя от всего, вплоть до изображения. Так появился этот радиоспектакль.

Не удержался мэтр и от иронии по поводу современной литературы и публицистики:

— Огорчает грубость нынешнего письма. Я открываю публикацию своего знакомого и вдруг обнаруживаю, что в моем товарище, коллеге и иногда ровеснике живет настоящий сексуальный маньяк! А я даже не предполагал этого. Сначала я думал, что это то самое проявление по Фрейду. А потом понял, что это нынешняя мода — самоклевета с целью понравиться большему количеству людей. И то, что людям это нравится, не менее отвратительно. Письмо становится жутко грубым и безжизненным. Но что я могу поделать? Разве что швырнуть книжку в угол, не дочитав до конца.


Лариса Салимович. Сергей Юрский: «Я автор насмешливый». — «Новый день» (Харьков), 55 (622) 23.05.2007

 Первый по счету Остап Бендер советского кино и в жизни оказался настоящим философом. Наблюдательным и слегка насмешливым. Он с любопытством (и не без тревоги) изучает особенности нового тысячелетия, перенося яркие впечатления на страницы собственных книг. И хотя Сергей Юрский так и не стал «графоманом в хорошем смысле этого слова», полтора десятка его разножанровых сочинений все же появились на свет за сравнительно кроткий промежуток времени. Недавно артист посетил Харьков в своем «параллельном» писательском амплуа, согласившись стать гостем фестиваля «Мир книги–2007». 

Гоголем ты можешь и не быть…

– Сергей Юрьевич, первые впечатления от увиденного всегда самые верные. Может, поделитесь?

– С удовольствием. Но начну издалека. Сейчас я нахожусь в мире Гоголя. Недавно я сделал довольно необычный жест, который противоречит сегодняшним театральным изысканиям. Классиков и теперь ставят много. Но в основном пафосом постановок последнего времени является поругание этих авторов. То есть режиссерская выдумка переворачивает все на свете. Текст перестает быть главным. Важно то, что выдумал режиссер. От этого пьесы теряют глубину. Поэтому я решил очистить текст от всего, включая изображение, и сделал радиоспектакль «Ревизор», где сыграл все мужские роли, включая массовку. А маменьку Анну Андреевну и доченьку Марью Антоновну «озвучили» жена и дочь Наталья Тинякова и Дарья Юрская – актрисы Московского художественного театра. 

Это довольно длинная работа, которая зачиналась в августе и лишь в апреле была явлена публике в ночном клубе «Гоголь». Так вот, через день после премьеры приезжаю в Харьков и удивительным образом попадаю в похожую ситуацию. Меня привозят не куда-нибудь, а на улицу Гоголя, где селят в отеле «Чичиков». Вхожу в номер и вместо Библии, которая должна быть согласно правилам современных гостиниц на английском языке, нахожу не что-нибудь, а книгу «Мертвые души». Специально изданную и положенную в каждый номер. Я попал в мир, полностью занятый этим странным, гениальным, нездоровым, невероятным человеком. Мне это очень понравилось. 

– В мир, можно сказать, своего коллеги. Сергей Юрьевич, какие события заставили вас взяться за перо? Это дань современной моде или желание досказать не сказанное со сцены?

– Нисколько не мню себя реальным писателем. Я все-таки автор. Тем не менее будучи актером и режиссером, худо-бедно написал и издал пятнадцать книг. Хотя должен вам сказать: читательская мания явно пошла на спад. Тираж двух моих первых книг, изданных в советское время, в два раза превышает общий тираж тринадцати последних. Двести тысяч экземпляров и сто тысяч, согласитесь, – большая разница, в которой есть, правда, свои плюсы и минусы: количество не всегда переходит в качество. Громадность количества должна быть поглощена не только успешной распродажей, а еще чем-то более важным. Поэтому я и откликнулся на предложение харьковчан. Первое знакомство оставило хорошее впечатление. Я вижу импровизированный книжный базар прямо на улице, который вполне сойдет за большой книжный рынок. Везде толкутся люди, здесь много продавцов и покупателей. Фестиваль работает! Причем с размахом, при поддержке местной власти. Сейчас это крайне редкое явление. 

А зачем я взялся писать? Вы знаете, эти вещи параллельные. Как две разные жизни – театральная (она же кинематографическая) и литературная. Одно не выплескивается в другое. Если вы читали или будете читать мои книги, то заметите, что там ничего не связано с театром. Исключение составляют только мемуары, где я просто рассказываю о людях, о своей жизни. Все остальное – то, что называется сочинением. Я пытаюсь осмыслить «стояние» на этой земле людей моего поколения. Я автор насмешливый. А так как моим ровесникам выпало то ли удовольствие, то ли неприятность пожить в прошлом тысячелетии и участвовать вместе с вами в переходе в следующее – наблюдать, поверьте, есть что. Мы, привыкшие к двадцатому веку, как мне кажется, очень сильно бьемся мордой об стол двадцать первого. Эти удары можно рассматривать как драматические, трагические и даже смертельные. А можно и как комические. То есть не набивать шишки там, где следовало бы просто поостеречься. 

– А у вас не было соблазна поставить свое творчество на поток? Сейчас этим приемом пользуются многие современные писатели. 

– Не скрою, случалось. Один раз. Несколько лет назад мы договорились с издательством «Вагриус» вступить в диалог с читателем на страницах пяти изданий одинакового формата и разного жанра. Согласно подписанному договору каждые четыре месяца у меня должна была появляться новинка. И это состоялось. Договоренность я не нарушил. Но мне кажется, издательство плохо работало по распространению этих книг. Книги вышли и были быстро распроданы, но – в сознании читателей не составили диалога, который стоило бы продолжить. И я расстался с этим методом: было и прошло. Может, когда-то попробую еще, но уже не буду писать четыре книжки в год. Тем более что на эти деньги попросту нельзя прожить. Надо создавать серьезное дело, имея раскрутку, агента, группу поддержки и все на свете. Но тогда мне придется полностью менять свой стиль жизни.

Много писать без ущерба для качества, занимаясь чем-то еще, практически невозможно. Если же писательский труд становится твоей основной профессией, на хороший результат можно вполне рассчитывать. Скажем, наш современник Леонид Зорин живет вообще не выходя из дома и непрерывно пишет, выпуская по три романа в год. А вспомните Сименона, который издал двести романов очень высокого качества. Для этого нужно быть в хорошем смысле слова графоманом. А вспомните наших писателей и писательниц, работающих в детективном жанре или жанре популярной литературы. Тут можно только руками развести, как в случае с передачей «Цирк со звездами». Если человек, который никогда не ходил по канату, по нему идет, значит чудеса бывают. То же могу сказать и о написании двадцати романов в год. Это или чудо, или проводите следствие. 

«Нет театра. Есть иногда спектакли»

– Упомянутая вами передача, похоже, не вызывает у вас особого восторга?

– Эта звездная лихорадка поначалу была для меня настоящим ударом. Я даже начал шутить: танцы со звездами, лед со звездами. Если так дело дальше пойдет, то дождемся литургии со звездами и полостной операции с ними же. Но пока я готов был смеяться, меня ошеломил именно цирк. Я сам вырос возле манежа и знаю не понаслышке: это дело очень серьезное. По проволоке нужно ходить каждый день. Здесь вполсилы нельзя. Под куполом болтаться– действительно риск, да еще и ответственность колоссальная. И тот факт, что у звезд получилось все после двух-трех месяцев тренировок, меня потряс до глубины души. 

Театр не требует от человека дисциплины и жесткости в отношении к себе. Поэтому, пройдя суровую школу манежа, я считал себя на сцене исключением. Но когда увидел молодых людей, которые от театра, эстрады, от песен и чего-нибудь такого, менее ответственного, пришли в цирк, то почувствовал некоторую растерянность. Это еще раз доказывает новое для меня предположение: 21-й век принес нам совершенно непонятные чудеса. 

– А в вашей основной профессии теперь тоже случаются чудеса?

– Разговор на эту тему – очень непростой. По-моему, профессия эта либо вообще исчезает, либо превращается во что-то новое, неведомое мне и не очень приятное. Островки того, что было когда-то, для меня утешение и надежда. То, чем я занимаюсь, – попытка сохранить психологический театр со всеми его возможностями вызвать смех, слезы и ужас. Три струны, как говорил Пушкин. Мне кажется, сама публика сегодня уже требует других чувств. Например, оценки в стиле «клево». Эта оценка на сегодня считается положительной, но она не входит в те три, о которых я говорил. 

– Но что все-таки произошло? Люди старшего поколения, ожидающие встречи с вами у входа в галерею «Маэстро», говорили о том, что когда-то специально ездили в ленинградский театр БДТ посмотреть спектакли с вашим участием. Почему сейчас в нас исчезла эта потребность? Изменились мы, театр или, может быть, время?

– Думаю, изменилось все. Такой была особенность того времени. Что касается БДТ, то он тогда напоминал громадный корабль, плывущий в определенном направлении. Унего была аудитория, которая неотступно шла за ним. Не за отдельным спектаклем, подчеркиваю, а за театром. Сейчас такого не существует вообще. Нет театра. Есть иногда спектакли. Все перешло в более спокойные формы, к оценке «клево», «прикольно». И хотя люди старшего поколения, в отличие от молодежи, таких слов не признают, они тоже склонны к подобного рода успокоительным оценкам. Театр стал частью жизни обслуживающей, а многое другое ушло в иные места. 

– В одной из своих книг вы писали, что «в перевоплощении – специфике и смысле актерского мастерства, – заложена возможность человеческого взаимопонимания». Что в театре чаще, чем в жизни, человек способен пережить чужое, как свое, совсем личное. Всегда ли удавалось вам настолько проникнуться ролью? Приходилось ли вам играть роли, близкие настолько, что прибегать к таким приемам не было надобности? И наконец, интересуют ли такие тонкости нынешнее поколение актеров? 

– Признаки персонажа актер ищет в себе обязательно, потому что в человеке заложено все. Вопрос лишь в том, какие точки в себе нужно разжечь, а какие – погасить. Я вообще очень почитаю и уважаю Зигмунда Фрейда. Он совершенно прав, когда говорит, что в каждом из нас заложены тайные страхи и комплексы, владеющие нами всю жизнь. Но у того, кто понял это, возникает вопрос: «А что, собственно, делать дальше?» Фрейд убежден: их, комплексы, нужно вытащить наружу и потом давить. А может, лучше процесс разбирательства оставить Господу? Или, к примеру, давить в себе, не вынося наружу? Здесь бы я поставил большой вопросительный знак. 

Что же касается молодежи, то я бы сказал так. Количество талантов в русском театре всегда очень велико, оно не уменьшилось. А вот взаимоотношения с искусством изменились. У нас главным действительно было перевоплощение. Ты должен был в каждой своей роли превращаться в другого человека. Сейчас это вообще отброшено. Есть самовыражение, использование режиссером данного артиста. Это совершенно другая задача. Для нас ведущим и главным был автор. А сейчас – режиссер. Остальное уже технология. 

Сегодня время такое, что можно быть актером – и не особенно интересоваться самой профессией. Теперь важен только ее результат.

– Так, может, в этом как раз и есть главная проблема современного кино?

– Кино – вообще другая профессия. Кино – это, как говорил мой учитель Макарьев, промышленность, пользующаяся услугами искусства. А я говорю об актерском искусстве. В кино оно вспомогательное. Театр – другое дело. Правда, на него наступают со всех сторон кино, телевидение, шоу, непрерывная музыка, диски, проигрыватели. Они публику приучают к совсем другим ритмам, к совершенно другому способу восприятия, без включения собственного воображения, и искусство потребляется как каша, которую не надо жевать. 

А театр – более сложное искусство, требующее отдачи хотя бы в том, что надо выйти на улицу, купить билет, надо ожидать и нельзя сказать: «Ой, что-то мне надоело, пойду поем-выпью, а через полчаса вернусь и досмотрю». Вот какие обязательства накладывает театр на тех, кто пришел на спектакль. Чудо в том, что в театр люди вообще еще ходят! Я всегда в конце с большим удовольствием кланяюсь – так я благодарю тех, кто сохранил интерес к театральному искусству.

– Сергей Юрьевич, а как вам удается определять продолжительность жизни того или иного спектакля? Говорят, если Юрский сказал, что, к примеру, «Ревизор» в театре сыграют двести раз, то так оно и будет. 

– У меня есть некоторая склонность к магии чисел. Когда выпускаю спектакль, появляется некое предположение по поводу его жизнестойкости. Очень часто именно так все и происходит. В противном случае я признаю либо факт несчастной судьбы, либо собственную ошибку. На самом деле это довольно интересно. В свое время я сказал, что знаменитые «Стулья» мы сыграем ровно двести раз. Именно так и случилось: двести плюс один. Последний раз сыграли как воспоминание на моем юбилейном вечере. 

«Я хотел бы быть веселым»

– В одном из интервью ваша дочь назвала вас убежденным пессимистом. Это так или нет? И какие чувства в таком случае у вас вызывает новая Россия?

– Я не убежденный пессимист. Наоборот, я хотел бы быть веселым и жизнерадостным. Вряд ли похожу на человека, впавшего в уныние. Но я действительно с тревогой и без особых надежд смотрю на тупики, в которых оказался современный человек во всех широтах и долготах нашего земного шара. Включая и мою страну. Я,может быть, просто больше других замечаю эти тупики. Мне говорят: из этого есть выход. Явсе жду, что он найдется, но самостоятельно предложить средство от этих тупиков не берусь. Возраст не позволяет, да и положение: яне политик, я не изобретатель. А вот замечать их, наоборот, считаю своей обязанностью. Отсюда моя никак не унылость, а скорее критичность, некоторая насмешливость над теми, кто готов плясать бразильские карнавалы на небразильских землях. 

– И над чем смеетесь? 

– Надо всем.

– В своей книге «Кто держит паузу» вы приводите такую классификацию актеров по их работе с ролью: актер-судья, актер-прокурор, актер-адвокат. А кто вы?

– Непременно адвокат. Такая натура.