Марлен Кораллов. Право личности — Новая газета, 21/12/12

Анна Артемьева

10 декабря умер Марлен Михайлович Кораллов — интеллектуал, оратор, критик, публицист. Сталинский зэк.

Носитель истории, которой хватит на дюжину биографий; истории, которая пересекалась с жизнью круга ближнего (Павел Осипович Сухой, Симон Маркиш, Евгения Гинзбург, Василий Аксенов, Юрий Домбровский, Вильгельм и Софья Либкнехты, Михаил Якубович, Олег Волков, Борис Сучков…) и дальнего (вся отечественная культурная орбита).

Ему впаяли 25 лет за «покушение на Сталина», в счастливый промежуток перед возвращением смертной казни. Отца — героя Гражданской, промышленника из гвардии Орджоникидзе, расстреляли. Арестовали мать.

Позже Кораллов — собиратель знаменитого «Письма 25-ти»*, один из основателей «Мемориала», летописец ГУЛАГа — отдаст долги и воздаст по заслугам.

…В своей книге он не поставил точку, но книга почти готова, она увидит свет.

И все, кто ее прочтет, обогатятся. В том смысле, который и подразумевал Кораллов всей своей жизнью. Яркой, честной и веселой (т.е. не скучной).

Он умер перед выходом на сцену, с речью в кармане.

Ниже — речь его памяти, произнесенная Сергеем Юрьевичем Юрским, его другом и собеседником на протяжении полувека.

Юрий САФРОНОВ


…Особенно дело — в телефоне, потому что по телефону мы с ним в основном общались. Мы знакомы много лет, пятьдесят, по крайней мере. Встречались, общались. Но телефон был прямой связкой, потому что последние 30 лет я ему звонил каждый день. Положено было звонить мне, а говорить ему, а потом ему извиняться, что «я тебя заговорил», а мне принимать извинения. <…>

Марлен, это имя, которое он носил с упрямой гордостью. Он был марксистом. Он был из последних марксистов, которые, я бы не сказал, что развивали бы эту теорию, но полагал, что если имя дано, если он причастен к теории марксизма, то он должен уважать его. Он не отрекался. Никогда. Он избрал себе странную, конечно, для многих, но выразительную точку зрения — сквозь подглядывающую дырку в тюремной камере. Он на все смотрел через призму, через эту дырку: кто сидел — кто не сидел, как сидел. По-разному можно сидеть. Каким вышел? Как себя вел потом? И все остальное постепенно, казалось, стало ему второстепенным. Только эта точка зрения.

И вместе с тем — это упрямство в стоянии, знание того, что — вот моя точка зрения. Но я, как человек, говоривший с ним каждый день тридцать лет (только паузы бывали, во время отъездов), я видел это непрерывное удивление, самоопровержение: «Я сегодня взял книгу, я о ней слышал. Мало того, я ее читал. Для меня открылось совершенно новое в ней. Я потрясен!». Он потрясался каждый день новизной. Он прочитывал примерно по 700-800 страниц в день и в ночь, в сутки. И писал. «Буду царапать по бумаге, буду работать. Сейчас кофейку… Сейчас дочитаю эти триста страниц, которые меня потрясли новизной!». Он мог и отрицать. Он мог говорить, что это так все мелко, но он каждый день находил предмет потрясения. Он доказал своей жизнью, каждым днем этой жизни право ЛИЧНОСТИ. Можно защищать права людей, сделать это своей профессией. Этим он не занимался в принципе, так — общо, вообще права человека защищать. Но он их защищал могучим образом, потому что он взял себе право быть абсолютно таким, как он есть. Каждый сегодняшний день, во всех его изменениях.

Кто же он был?

Читал… Ну что ж — читал… Он говорил: «Я читаю». «Я звоню тем, кто меня поразил, если они живы, я думаю о тех, кто умер, если они умерли. Я читаю. Я пишу». Он бесконечно переделывал свои отрывки будущей книги. «Надо еще редактировать. Я понял… Я сегодня прочел в «Новой газете», я понял, что я в третий раз должен переписать это, передумать это».

Кто же он был?

Писатель? А докажите! Он, конечно, опубликовал очень много статей разного рода, эссе. Но не сказать, что он был профессионалом-писателем, который пишет и издается, — этого кровообмена у него не было. Профессиональный читатель? Ну что ж, да! Это не профессия.

Кто он был, этот любимый многими, уникальный, совершенно оригинальный человек?

Он был тем, что почти исчезло, — МЫСЛИТЕЛЕМ. Ради того, чтобы быть мыслителем, он готов был уменьшать свои потребности. Это Ирина Яковлевна (Островская, жена. — Прим. ред.) создавала ему, холила его и сочиняла ему новые потребности, желания, но сам он, сам он был зэком, которому ничего не нужно. Ничего. Это она его вовлекала. И делала вальяжным, сегодняшним. Я его называл и «барин», и «генерал», и «Ваше Превосходительство» — и все это ему шло благодаря Ирине. А сам он был зэком. И мыслителем. Свободным человеком, который сказал: «Я буду мыслителем». А что это за занятие? А это самое важное занятие! Личностное занятие, доказывающее право личности. <…>

***

Книга, книга… Это была его цель, и вместе с тем, я думаю, что он никогда бы ее не закончил. Нет. Потому что он каждый день ее переписывал. Каждый день давал ему новые ощущения, и говорил: «Нет, тогда я не готов». А дни-то идут дальше. Это уже забота Ирины, наша забота, наше дело. Труды его, они уже состоялись, их много. А дело это — уже наше.

* Против реабилитации вождя и учителя. В брежневское уже время.

(13 декабря 2012 года, Центральный дом актера)