С.Юрский. Так кто же «держит паузу»? -Беседу вел  Максим Максимов. Смена, 27 марта 1990 года

Двенадцать лет назад одня из ведущих актеров БДТ Сергей ЮРСКИЙ покинул cвой театр и Ленинград. «Я не собираюсь хвалить то время. Я просто хвалю то искусство…» — говорит он сегодня.

—Сергей Юрьевич, скажите, когда вы последний раз были в БДТ, в своем родном доме?

—На похоронах Товстоногова. В памяти отпечатались прощание с ним, лица людей и декорация моего давнего спектакля — «Мольер»… Я-то думал, она давно уже уничтожена, ведь прошло двенадцать лет. И в декорациях «Мольера», в королевских покоях, мы провожали короля театра.

Найдет ли театр направление за этой чертой — большой вопрос. Сила Товстоногова была в том, что за те тридцать с лишним лет, что он возглавлял коллектив, у театра была дорога. Это было его главным удивительным достоинством — ощущение пути…

—Сергей Юрьевич, некоторое время назад Ленинградское телевидение показало «Фиесту» — вашу давнюю работу, созданную вместе с коллегами из БДТ той поры. В ней до сих пор ощущается присутствие некоего духовного сообщества. Не секрет ведь, что БДТ последнего десятилетия был окружен мифологической аурой, смывающей грань между минувшим и нынешним днем (преданные поклонники театра в нынешний его день просто предпочитали не всматриваться). А в той телепостановке я, пожалуй впервые, увидел людей, повязанных меж собой чем-то большим, нежели преданность профессии. Нет ли ощущения, что слишком краток был тот миг?

—Напротив, это состояние повязанности продолжалось на удивление долго. Я назвал бы то время золотым веком БДТ или золотым веком Товстоногова и всех нас. Он начался как взрыв в пятьдесят шестом — пятьдесят седьмом году, сразу после прихода Товстоногова в театр — и продолжался примерно до начала семидесятых. Потом уже почувствовалось некоторое утомление, выдох…

—Это и явилось причиной вашего ухода?

 —Нн в коем случае. Причины были чисто политические. Сам я никогда не был нн диссидентом, ни диссидентствующим — я был лишь таким, каким обязан быть любой актер — человеком самостоятельных взглядов. И всего лишь чья-то личная неприязнь могла закрыть все двери передо мной.

—Но каким образом? Ведь вы же занимались лишь своим делом на сцене?

—В один прекрасный день ноября семьдесят пятого года одна моя подруга, работавшая на радио, сказала мне с широко открытыми глазами, что на собрании коллектива руководитель публично заявил: Юрского с сегодняшнего дня не приглашать, на радио не впускать, не упоминать, изъять все передачи с его участием. Через несколько дней то же самое произошло на телевидении. Все мои попытки  узнать, в чем дело, где письменный приказ —не привели ни к чему. В итоге для меня закрылись все двери, кроме двери в театр. Но само мое положение стало сомнительным.

—А Товстоногов не пытался за вас заступиться?

—Он не мог. Во-первых, подобное могло случиться и с ним в любой момент. Во-вторых, ему бы ответили то же, что и мне. Я пять месяцев ждал очереди на прием к заведующей отделом культуры обкома партии Пахомовой, которая называла себя моей поклонницей еще со студенческих лет. И она мне говорила: да что за выдумки, Сергей Юрьевич, что вы?.. И так прошло пять лет.

—Может, вы с эстрады читали не тех авторов?

—Может быть. Но никто не мог этого запретить. Потому что я ходил и литовал веши, которые другим не литовали. Когда я собирался читать Бродского, то я пришел и за- литовал его стихи, а когда меня вызвали в КГБ: вы понимаете, что он антисоветчик, то я сказал: не понимаю, нет. Я понял, правда, что читать Бродского— значит нарываться. И я его не читал. Я его только залитовал.

—И все же ваш уход из БДТ очень заметно повлиял на судьбу театра, как и уход некоторых других ваших коллег. Татьяна Доронина, например, назвала свой уход предательством. Уместно ли такое слово?

—Я считаю, что нет. Ведь этот процесс был достаточно естественным. Скорее, чудом было то. что столько лет сохранился наш коллектив. Тут и время играло роль, когда высшей доблестью считалось работать на одном месте. Но еще была та спаянность духовная, настояшая… Вы знаете, чем мы были соединены друг с другом и с нашими зрителями? Я бы так сформулировал — общей тайной мировоззрения. Это то самое, что. делало подтекст, намек, малую аллюзию сильнодействующим средством. Как раз то, чего театр сейчас лишился! Не будем об этом жалеть, разумеется, потому что это было результатом тоталитарного существования государства. Можно было сказать: «Мне почему-то смешно.Этого было достаточно — другой человек догадывался, почему смешно, что смешно. И эти токи создавали мощное и вместе с тем негрубое искусство. А сейчас требуется нечто иное. Я вовсе не собираюсь хвалить то время и возвышать его. Я просто хвалю то искусство, потому что оно выполняло функцию свою в идеальном варианте.

—Ну а если воспользоваться названием вашей книги и спросить: кто же все-таки в современном театре сегодня «держит паузу»? Актеры, драматурги, зрители?

—Вы знаете, сейчас беда, по-моему, в том, что гласность, так необходимая нам, как бы обязала всех орать. И сейчас, я считаю, нужно, чтоб хоть кто-нибудь держал паузу, чтоб не все орали! Многие кричат, не сообразив еше, к кому адресуются и с чем. Ну в осповном: а я, а я еду в какую-нибудь заграницу, и когда, наконец? Если все выехали, почему я не еду? Этот крик, конечно, трудно долго выносить.

—Анатолий Васильев сказал недавно, что театр должен запереться, он вполне может обойтись и без зрителей.

— Да, я это почувствовал в нем давно. Убийственная тенденция! Она вполне имеет  право на существование как одна из дорог в жизни. Это может перейти в грандиозное общение определенной группы людей, где будут священники и малая паства. Но это не дорога театра. Для театра это смертельно.

—Но ведь и вы тоже три года ничего не ставите в театре, закончили фильм, написали  книгу прозы. Видимо, вера в театр должна , быть подтверждена чем-то реальным…

—А реальные подтверждения есть. Есть театр Додина, который несомненно осуществляет функцию сохранения психологического театра. А у нас в Москве — студия «Человек». Нет ли других? Может, есть и другие. 

—Видите, Сергей Юрьевич, стоит назвать одно-два имени — и уже задумаешься. Порой

кажется: а не было ли в той порочной «централизованной» театральной ситуации 70-х

(один «королевский» театр и расходящиеся вокруг, в кольце Невского, театры помельче) и своего достоинства — утраченного театрального «поля», притягивающего зрителей? Ведь сейчас такого поля нет — выжженная зона… ?

— Но сейчас же время децентрализации! Тогда мы действительно невольно мыслили пирамидально. Есть глава страны, глава города. Значит, и в театре должен быть генерал-полковник или маршал. В Ленинграде был маршал Товстоногов. Следовательно, остальные — генерал-лейтенанты, и маршалами быть не могли. Иначе он стал бы генералиссимусом. В том мышлении было много отвратительного, зато была хоть ясность какая-то! Точка отсчета была понятнее.

—А допускаете, что когда-нибудь вернетесь на сцену БДТ?

—Почему нет? Допускаю. Но это может произойти лить при наличии той идеи, пьесы конкретной, которую нужно будет играть только в пространстве БДТ.

—Дело только в пьесе?

—Нет, конечно. Есть еще и другие обстоятельства — наши странные несколько отношения с Георгием Александровичем после моего ухода, совершенно неоправданные для меня и непонятные, они были чем то осложнены. Чем осложнены, я до сих пор не понимаю. Но в принципе такое не исключено.

—Мы совсем не говорили о том, чем живет сейчас большинство театров. Хозяйственная лихорадка, борьба за права актеров… Вас, ведущего артиста Театра имени Моссовета, это мало волнует?

— Я пытался участвовать во внутритеатральной политической жизни, но отошел от нее. Демократия в театре не удается. Она либо мнимая, либо внетворческая. Товстоногов часто шел против воли большинства труппы. И чаще всего побеждал. Потому что он лучше других чувствовал интерес зрителей, их духовную потребность. II в этом была его сила. Демократия в театре не может не учитывать того самого широкого слоя населения театра,который имеет право голоса — зрителя. Пока он молчит, за него должен говорить умный человек. Если это руководитель театра — великое счастье. А сейчас, во время великого самовыражения, можно ведь послать и зрителя! Или духовным путем — сказать: да он мне не нужен, буду пускать десять человек, да и то сам выберу, кого мне надо. А можно сказать: не нравится — это уж ваше дело, мы не для того, чтоб вам нравилось, делаем. Сами себе играем в этот театр, сами себе знаем, что и как нам НУЖНО.

—А в качестве политического деятеля себя не мыслите?

—Мыслю. Но для этого я вынужден буду оставить мою работу.

—А как же играющий министр?

—Это для меня смешно. Это нонсенс. Это сильный шанс аппарата доказать нам, что ничего невозможно изменить. Причем я-то как раз юрист по образованию, законник по мировоззрению. Я мог бы этим заниматься, оставив другие занятия! Но не думаю, что именно сейчас, когда мне пятьдесят пять лет, самое время погрузиться в законы и отбросить вое, чему я много лет учился.

Фото Валерия ПЕТЕРБУРЖСКОГО

—