Ольга Скорочкина. “Я был влюблен в вас тысячу лет… Вы так переменились и ничто не изменилось в вас”. — Невское время,  5 мая  1996

Уехав однажды из Ленинграда, они снова и снова возвращаются в Петербург. Потому что это не тот город, с которымможно расстаться.Здесь их всегда любили особой любовью. Эту любовь не подтачивали ни прожитые врозь годы, ни расcтояния. В весеннем месяце апреле Сергей Юрский и Наталья Тенякова сыграли спектакль “Стулья” Ионеско на сцене Театра Комедии в рамках шестого международного фестиваля “Балтийский дом”. “Партер уж полон, ложи блещут…” Такого наэлектризованного любовью зала, такого взволнованного аншлага я не видала давно. 

Они сыграли древнюю супружескую пару, которая пронесла потрясающий дар любви, юмора и игры через всю жизнь. На наших глазах они прожили в этом спектакле, кажется, все возрасты человеческой жизни. Человеческую комедию и человеческую трагедию. Печаль старости и восхищение жизнью и друг другом,.. Трагизм неизбежного расставания с жизнью и вечное удивление перед жизнью… Готовящийся к уходу из жизни Месье Сергея Юрского был похож на капризного старого ребенка: детство и старость потрясающе соединились в нем… А когда Мадам Натальи Теняковой в своем алом балахоне вдруг начинала танцевать, из старухи с квохтающими материнскими интонациями она превращалась в Прекрасную Даму—обольстительную, роковую… Сама Тенякова в интервью отвергла свое амплуа “роковой женщины». “Ну какая я роковая?—искренне недоумевала она, —Меня и вахтеры сейчас в театр пускать не хотели. Все допытывались: кто я такая?» Юрского в одной из рецензий на “Стулья» сравнивали с Жаном-Луи Барро. Может быть, но только когда он в белом костюме клоуна-гимнаста, печального мима выходил на сцену, вспоминался его Адам из раннего спектакля в БДТ “Божественная комедия».

Все переменилось, и ничто не переменилось в них!..

За эти годы переменилось все: жизнь, культура, в отечественное искусство пришли другие герои. Да, на нынешней сцене трудно представить себе необразумившегося Чацкого, сующего руку в огонь. Никто не станет сегодня метать бисер перед свиньями. И только “крамольный» пушкинский эпиграф, предварявший тот легендарный спектакль Товстоногова «Горе от ума», остался звучать в воздухе жизни… “Черт меня догадал родиться в России с умом и талантом!’’. …Все поменялось, и ничто не меняется в России. Как был Остап Бендер в исполнении Юрского—не великим комбинатором, не аферистом, но трагической фигурой великого комика на просторах русской жизни, так им и остался. Он ни с социализмом, ни с капитализмом — он с артистизмом. Сегодня бы его не признала, как и тогда, ни одна из существующих партий. Его территория—таинственная и бездонная сцена-коробка, дающая возможность, как считает Юрский, словно семь нот в гамме, вместить туда “весь мир»… И всю жизнь…

Классик абсурдизма Ионеско избегал слова «абсурд» — он предпочитал говорить: разрыв, распад… Юрский и Тенякова сыграли этот разрыв: как люди мечутся между январем и мартом, никак не попадая в февраль. Как они «сидят возле жизни, вспоминают о печке…” И что «только шесть часов, а уже ночь”.

Но их дуэт, в котором они звучат как эхо друг друга,—это вызов всем разрывам и распадам. Это теснейшая в мире связь—артистическая и человеческая. Может быть, абсурдизм и есть норма бытия. Но не того, в котором существуют они.

—Когда-то вы уехали из Ленинграда—к великому огорчению вашей публики!— теперь вот возвращаетесь в город под названием Санкт- Петербург. Что изменилось в ваших отношениях с городом?

Ю —Мне всегда было очень тяжело сюда возвращаться. Потому что здесь всегда для меня оставалось слишком много долгов и обязательств. Неприятности родных и близких мне людей всегда огромным грузом наваливались на меня. Но сегодня—исключительный день. После того, как мы трижды отыграли “Стулья» в Театре Комедии… Какой был зал! Какой зритель!.. Такого потрясающего контакта со зрителями у нас не было давно.

Т — Бывают родители родные—и крестные. К крестным относишься как к родным: к Москве я привыкла, она нас в свое время приласкала, приняла… Но к Ленинграду отношение нежнее—как к настоящим родителям… Здесь многое изменилось. В детстве я жила на Пушкинской улице, в огромном дворе-колодце, на Пушкинской, 3, мы играли в лапту. Я все время ходила к памятнику Пушкину, и он мне в детстве казался таким величественным, огромным!.. А сегодня прихожу к нему: Господи! ну до чего маленький!.. И еще: сегодня оказалось, что Невскому проспекту так идут дорогие, роскошные магазины! Они так его украсили! Гораздо больше, чем заплеванные подворотни.

 Всю жизнь вы отдали актерской профессии. Тема артиста, артистизма—особая в вашем творчестве, не случайно Юрский сыграл Мольера (да и все его герои —великие артисты прежде всего: от Остапа Бендера до Глова-старшего), Тенякова—Арманду Бежар…

Т.—Да, а теперь во МХАТе я играю уже Мадлену Бежар…

—То есть в человеческой жизни и в жизни этой профессии—замечательной, волшебной и, наверное, временами ужасной —вы как бы узнали и сыграли разные состояния и разные времена. Скажите, изменились ли за состояния и разные времена. Скажите, изменились ли за эти десятилетия ваши отношения с профессией?Если изменилось, то—что?

Ю. —Мое отношение к профессии ничуть не изменилось. Уточнились критерии. Ведь многие сегодня, называющие себя актерами, не являются профессионалами. Потеряны критерии мастерства… Мне кажется, я их знаю, и каждый день стараюсь укреплять себя в профессии.

-Мне казалось, что вы “укрепили” себя в этой профессии раз и навсегда еще в шестидесятые годы, когда уже в молодости стали легендой отечественного театра и кино…

Ю. —Я никогда не жил прошлым, хотя прошлое как категория, конечно, для меня всегда существовало. Многие критики все время оглядываются сегодня в шестидесятые и настоящее пытаются поверять теми легендами… Мне это смешно! Они как будто ослепли! Мы живем сегодня, в 1990-е годы, и надо это осознавать. И повторю: укреплять себя в профессии каждый день. Тренаж, правильное распределение нагрузок, количества спектаклей, публичности, репетиций… Кроме того, сейчас нашу профессию приходится защищать. Раньше этого не требовалось….

-Разве профессия актера нуждается в защите?

Ю. —Нуждается.В том смысле, что подлинное нужно уметь отличать от неподлинного. Сегодня театрами, актерами, спектаклями прикидываются многие, в том числе те, кто ими не является. Столько подделок, химер, иллюзионистов!.. Сегодня важно уметь отделить искусство театра от не-театра.

Т.—А профессия наша осталась все той же: она всегда сулила массу неожиданностей. В ней огромную роль всегда играл случай—ну и, разумеется, умение работать, до конца использовать этот случай… У меня был гениальный учитель, который научил меня работать—Борис Вульфович Зон. Сегодня многие актеры работают, да без толку. У Зона—посмотрите на его учеников—очень умные актеры. Посмотришь на иных артисток сегодня —молодая,    красивая—а глупая! И такая лен- ность души! Не знает приемов, не обучена: как сохранить индивидуальность, как разбередить душу и вытащить из нее то, что необходимо для роли. Зон учил нас вытаскивать все из себя —и использовать во всех направлениях… Это счастье, что мне встретился в начале жизни такой учитель.

—В пьесе Т. Уильямса “Крик” актеры—бродячая труппа, брат и сестра,—говорят: “Театр—это тюрьма”. Вы готовы с этим согласиться?

Ю. — Никогда не ощущал так театр…

Т.— Тюрьма только в том смысле, что очень трудно оттуда уйти, когда попадаешь. Очень мало кто может покинуть его по доброй воле. Мы всегда были очень привязаны к нему. Цепями, цепями… Сейчас молодежь свободнее, не боится ничего: уходят, возвращаются… Мы—боялись. Годами сидели на насиженных местах. Теперь—другая, совсем другая жизнь. Никто ничего не боится бросить.

—Сергей Юрьевич, в те же шестидесятые в книге “Без грима и в гриме” Раиса Моисеевна Беньяш писала о вас: “Искусство для него—часть мира, а не способ существования”. Это так и осталось?

Ю.—Да, наверное, театр есть часть жизни, а не целое…

— В таком случае как вы относитесь к высказыванию Питера Брука — на Международном Чеховском фестивале, который проходит сейчас в Москве, он признался: “Театр перестал меня интересовать, как прежде. Куда важнее понять ход жизни, суть вещей…”?

Ю.—Я удивляюсь такой фразе Брука… Это пространство-театральное, прекрасное пространство! Оно достаточно, чтобы поместить там “весь мир” и—я не люблю слове ‘‘смоделировать” — можетбыть, скорее, обнаружить в этом пространстве и ход жизни, и суть вещей. Я болезненно отношусь к современным поискам в попытках сломать это пространство. Поменять все местами: сцену и зал, зрителей и актеров… Это —нарушение конвенции. Я бесконечно верю в сцену-коробку—и зрителя, сидящего в зале, за чертой рампы. Такое ‘‘древнее” решение, устройство театрального пространства—бездонное, как семь нот в гамме. И оно не утратило ни надежд, ни своих перспектив.

—Сергей Юрьевич, вы все эти годы читаете Пушкина (не хочется говорить—с эстрады, скажем так: в своем литературном театре). Вы как-то признавались, что читали Пушкина, когда прогуливали коляску со своей маленькой дочкой. Сегодня Даша выросла и сама стала актрисой… Но она живет в совершенно другой стране и другой реальности. Как вы считаете, совместимы ли “Евгений Онегин” и новая русская реальность с ее идеологией капитализма?

Ю. —Интересный вопрос! И у меня случайно готов на него ответ, Я об этом думал. Я думаю, что Пушкинская эпоха и культура заканчиваются—и закончатся они, видимо, как раз к 200-летию со дня его рождения. Я уверен, что уже никогда не состоится торжественных народных гуляний, как предположим, при Сталине…

Возникающая в России новая шкала ценностей противоположна той культуре, которая начиналась с Пушкина. Эта культура существовала в России независимо от политической погоды на дворе. Пушкин был свой, родной, с него все начиналось—язык современный, которым мы говорим,.. Вернее, говорили. Сейчас он меняется… Меняется язык, шкала ценностей… Рыночная психология—она, конечно, несовместима с Пушкиным. Для людей, которые родятся в конце этого века, Пушкин уже будет в чем-то древний поэт, как Ломоносов, как Державин…

—То есть для ваших внуков Пушкин уже никогда не станет тем, чем он был для вас?

Ю. —Боюсь, что так. Нет, не боюсь, я отношусь к этому спокойно. Может быть, с небольшой долей горечи… Но мы можем, несомненно, гордиться тем, что мы были последними, кто застал отблеск пушкинской культуры, этот умный, ясный, солнечный заряд.

—Наталья Максимовна, как вы чувствуете себя в новом времени? За всеми вашими героинями стояла тоска женской души по идеальному, томление духа—романтическое, трагическое… Где бы вы ни играли: в “Фантазиях Фарятьева” в “Дачниках”, в “Гедде Габлер” или—в телевизионной “Фиесте”… Философия страдания—как это совмещается с идеологией успеха, которую несет с собой новая эпоха?

Т,—А ничего в России не изменится! Русский человек останется таким же еще очень долго, и еще очень долго наше искусство будет говорить про душу, про страдания… Ведь не случайно нынешнее молодое поколение, я сужу по своей дочери, с таким восторгом смотрит по телевизору фильмы пятидесятых—шестидесятых годов.

-Без иронии?

Т.— Да нет же, с любовью и интересом.

-В своем “Литературном наследии” великий русский актер Михаил Чехов оставил философию и технологию актерской игры. Но семья, как и игра—если понимать ее не как “общее ведение хозяйства”, но—как искусство жизни, как род, древо-великое изобретение человечества… если бы вы взялись писать книгу о семье, об искусстве семьи, какие золотые правила вы бы прежде всего туда вписали? Скажем так: на первую страницу…

Ю,—Я бы не взялся писать ничего цельного… В семье присутствует все: любовь,долг, секс, обязательства… Там все заложено и все раскрывается. Но я бы прежде всего сказал, что лично я рассматриваю долг не как скучное обязательство, но как одно из самых интересных дел в моей жизни. В осуществлении долга—перед семьей, родными—есть творчество.

Это чрезвычайно интересно: соблюдать долг! Перед своими близкими, равно как и перед самим собой… Где-то мне попалась фраза: “Желание переложить на других свои заботы есть варварство”. Я с этим абсолютно согласен. Варвары ведь и воевали, видимо, не из любви к войнам, но чтобы, покорив других, заставить кого-то все за себя делать. А выполнение долга есть признак цивилизации и цивилизованного человека. То, что отличает нас от варваров. Как и аристократизм не является привилегией определенного класса пользоваться чужими услугами… К семье я отношусь прежде всего как к прелести долга. Это как в театре: есть прелесть подчинения режиссеру, чужой творческой воле. Но если в подчинении нет любви и творчества—тогда это действительно становится рабством и скучной обязанностью. Но настоящая семья и долг перед семьей есть творчество.

Т, —В семье не обязательно иметь общие вкусы, но вот интересы—должны быть. Необходимость понимания… Семья—это общие шутки. Юмор спасает, многие ведь семьи гибнут из-за отсутствия юмора. У нас в семье ссоры потухают только в шутках.

— В “Стульях” герой Юрского говорит своей партнерше: “Я был влюблен в вас тысячу лет назад… Вы так переменились и ничто не изменилось в вас”. Что переменилось в каждом из вас за эти годы, которые вы вместе, за эти “тысячу лет”, прожили, ичто осталось неизменным?

Ю,—В этой фразе Ионеско— поразительное сочетание насмешливости и нежности. Действительно, многое меняется с годами, но он же узнал ЕЕ сразу! Ему сразу в сердце попало, кольнуло: это ОНА! Значит, ничего не меняется…

Т,—У Юрского за эти годы прибавилось седых волос и горечи… Но в нем не переменилось главное: его честное отношение—к людям, театру, к своему собственному таланту. Его он никогда не предаст и не продаст: ни за три копейки, ни за все блага мира.

“Я маршал этого дома!”—постоянно повторяет герой Юрского в “Стульях”. А кто маршал вашего дома?

Т. —Ну конечно, Юрский маршал. Генералиссимус. Все глобальные вопросы нашей жизни решает он. Он ведает внешней политикой дома. А на мне—внутренняя политика: куда поехать отдыхать, в какую школу отдать ребенка…

—Трудно быть маршалом дома, Сергей Юрьевич?

Ю. (смеется)—Тенякова просто ленится заниматься внешней политикой. Она больше любит лежать на диване и читать книги… А я вот—хожу по фестивалям, спектаклям, отвечаю за наши “международные связи”.

—Что труднее делать вместе: играть на сцене или жить?

Т,—Конечно, жить труднее   Один ремонт чего стоит сделать. Ужас!

Говорят, что семья—это искусство компромисса. Вечные “двое на качелях”. Вы согласны с этим?

Т,—Конечно. Но даже проигрывающий здесь всегда выигрывает. А выигрыш —в счастье семьи, спокойствии, гармонии. В сохранении главного.

—Как вы думаете, наследуются ли отношения детей и родителей в поколениях? Передается ли это? Ваши отношения с родителями как-то напоминают сегодня ваши отношения с дочерью?

Ю — Как я замечаю, да. Наследуются. Хотя я знаю, к сожалению, и семьи, где наследуется и принципиальное неприятие поколений.

Т.—Я очень рано потеряла маму. Я сегодня ее уже по возрасту пережила. Мне потом ее очень долго не хватало. Очень долго. Мы страшно рано с ней расстались. Она мне многое не успела рассказать, многому научить. С Дашей у меня доверительные отношения, дружба. Она совсем другая по характеру, чем я. Она сильнее меня. Мне кажется, она с жизнью справилась бы и без меня.

—Самые главные встречи в вашей жизни?

Т.—Зон. Юрский. Дочь — рождение дочери. Это то, что мне послано Богом. Если бы этого не было?.. Ничего бы не было. А все остальное я в жизни заслужила трудом, все остальные удачи зависели от меня, от моей работы: Товстоногов, театр, роли, спектакли…

-Какая из жизненных ролей труднее: родительская или сыновняя?

Ю,—Теперь я уже могу сказать: сыном быть труднее, чем отцом. В моем возрасте, с годами, очень сильно ощущаешь вину перед родителями, и это, увы, непоправимо. Долг перед детьми осуществлять легче

-Вы рано заглянули в старость, другое, особое время человеческой жизни. Юрский с молодости в БДТ переиграл всех стариков: Илико, профессора Полежаева в “Беспокойной старости”, вы сыграли комическую пару стариков в фильме “Любовь и голуби”, теперь вот—’’Стулья”...

Ю. — Вы хотите спросить: совпадает ли то, что я про старость играл, с тем, что чувствую сегодня, когда она приходит?..

—Я этого категорически не хочу спросить, потому что я так не думаю. И очень сомневаюсь, что ей когда- нибудь удастся догнать вас…

Ю.— Когда нас куда-нибудь приглашают со спектаклем, умоляют: приедьте, мы посмотрим, как вы постарели…

—Это форма закамуфлированного признания в любви. На самом деле ждут посмотреть, как вы н е стареете,как правите ремесло… А мой вопрос таков: что вы поняли  про старость, играя эту тему и это время жизни на сцене?

Ю.— Это время интересное. Оно даже интереснее молодости. Старость, когда мышление не отказывает. Сравниваю свои ощущения с размышлениями знаменитых людей, которые на эту тему всерьез думали. Эйзенштейн говорил: “Когда у меня угаснет сексуальная энергия, я покончу с собой, потому что тогда я уже не смогу сочинять”.

То есть все дело в творческом потенциале. Зощенко полагал, что сила ума может менять ситуацию. Бывает даже, что происходит омоложение в старости. И Гете размышлял, что это за феномен—омоложение, связанное с деятельностью человека. Они все были люди умные и печаль старости чувствовали. при этом очень остро. Или тот же Ионеско, его преследовал страх смерти, и он все время описывал в своих пьесах смерть, например в пьесе “Король умирает’’, пытаясь разобраться в людях, в себе…

Т.— Я очень завидую красивой старости. Без брюзжания. Во МХАТе, где я работаю, есть замечательная старая актриса Софья Пилявская — сколько в ней жизни!.. Я думаю, что сохранить в себе молодость—это чего-то хотеть, причем хотеть очень многого и невероятного! Сколько сейчас стариков среди молодых, которые уже ничего не хотят…

—Театральный критик В. Гаевский писал: “Место Юрского в БДТ пустует. Не уверен, мог бы занять его сам Юрский сейчас…” Что вы думаете по этому поводу?

Ю,—Хорошие театральные вещи—спектакли, актеры, роли—как и хорошая поэзия, хорошая литература, к фразе “незаменимых нет” отношения не имеют. Вообще-то Товстоногов всегда ставил на один состав, а если и говорил:      “У нас незаменимыхнет”, то, мне кажется, это были только слова… Немногочисленные попытки меня заменить ему не удавались. Когда он попытался ввести Рецептера на роль Чацкого, я его просил не делать этого, я редко об этом просил, но тогда просил. И что? Ничего из этого не вышло. Или попытка заменить Смоктуновского в Мышкине… Было, да не было… Я и сам сегодня признаю в спектакле только один состав. Когда уходит принципиальный артист из моего спектакля—я предпочитаю расстаться со спектаклем, но не заменять артиста,

— В “Игроках-XXI” у вас скрестились, кажется, все театральные школы и направления: МХАТ, Таганка, “Современник”… Ощущали ли вы разницу школ?

Ю, — Конечно, ощущал. Эта разница действительно существует. “Игроки”—это был счастливый момент, поразительный момент доверия друг к другу артистов разных школ, сошедшихся в одном спектакле. Правда, его хватило ненадолго… Спектакль подтачивался все-таки изнутри этой разностью школ. Но какое-то время его держало почти случайное счастливое соединение.,.

—Сергей Юрьевич, вы играли с большими, можно сказать—великими актрисами нашего театра: Раневской, Дорониной, Яковлевой, ну и, конечно, с Теняковой…

Ю,— Только непременнопоставьте в этот ряд Эмму Попову и ЗинаидуШарко.

—Да, конечно… У вас, наверное, сложился образ идеальной партнерши…

Ю.—Я думаю, что этими именами все сказано. Правда, за исключением Фаины Георгиевны Раневской. Она не была партнершей, она была великой солисткой. Но это было настолько интересно, что было уже и не важно…