Сергей Юрский. «Уныние для моего поколения считалось хорошим тоном». Интервьюер — Игорь Изгаршев. — Мир новостей, 1 сентября 1997 года.

—            Сергей Юрьевич, через неделю мы будем отмечать 850-летний юбилей столицы. Вы много лет прослужили на сцене петербургского Театра имени Товстоногова. Я знаю, что в Москву вы перебрались в то время, когда в Ленинграде вам почти не давали работать. Можно ли говорить, что Москва спасла вас?

—            Москва всегда была моим городом — я здесь провел свое детство. И в течение всей моей петербургской театральной жизни Москва меня очень любила. Ну и я ее любил взаимно. С БДТ я здесь играл все свои спектакли, здесь показывал все свои программы. Когда я в Москву переехал насовсем, то любовь несколько поутихла. И это естественно. Все равно когда ты раз или два приходишь в гости к кому-то, и тебе все там нравится. Но стоит тебе остаться в гостях навсегда, все сразу становится по- другому. Первое время мне было тяжело в Москве. Я должен был понять, имею ли я право здесь жить, жить так, как я считаю нужным. Москва — строгий город, и, как всякая столица, она требует участия в кланах. А я к этому не склонен. Если говорить о городах, которые меня спасали, то это были Тбилиси и Баку. Так уж случилось… Сегодняшняя Москва мне нравится. Она стала красивая. По-моему, какая-то американская.

—            А по-моему, просто европейская.

—            Нет, именно американская.

—            И памятники Церетели лишний раз это подчеркивают?

—            Вы о памятнике Петру, что ли? По-моему, это просто шутка какая- то. Уж очень он большой и выглядит весьма претенциозно. Другое дело, если он был бы сантиметров тридцать и изготовлен из папье- маше. Тогда Петр выглядел бы недурно.

—            Сергей Юрьевич, а я ведь хочу поздравить вас с премьерой.

—            Интересно, с какой же?

—            Ну как же? Буквально вчера я приобрел книгу ваших стихов. Так что вы теперь не только артист, но и поэт. Только вот какой вопрос напрашивается: почему свою книгу вы назвали коротким и жестким словом “Жест”? Что вы хотите этим сказать?

—            Да ничего я не хочу этим сказать. Назвал так потому… Потому что буква “Ж” красивая.

—            Что ж, ответ весьма исчерпывающий. Для меня, признаюсь, было полной неожиданностью, что вы пишете стихи.

—            Для меня тоже. Вообще стихи я пишу давно. Но никогда не считал их предметом, достойным вынесения на общественное обсуждение. На эту книгу написана очень хорошая рецензия. Мне очень хочется поблагодарить автора. Я, к сожалению, не знаю, кто он, и надеюсь, что он прочтет “Мир новостей” и услышит мои слова благодарности.

— В своей книге вы пишете, что в 80-е годы переживали период глубочайшей депрессии. В чем же была ее причина?

— Во-первых, в том, что я никак не мог выйти из отчаяния. Отчаяния из-за моего разо- чарования в собственных идеалах. Хорошо написал один автор: “Мы все из гайдаровцев”. Я ведь действительно был воспитан на Гайдаре. И когда это все рухнуло — понятия справедливости, верности и чести, то вдруг оказалось, что человек живет по другим законам. Что человеческая природа совсем другая. Все вообще другое. Для меня это выявилось через 21 августа 1968 года, когда наша страна ввела танки в Чехословакию. В то время сила была предъявлена как основной аргумент. Но самым страшным для меня было то, что чехи, которых я хорошо знал, вдруг переменились. На моих глазах они стали предавать друг друга. Вот отсюда и началась моя депрессия. А потом на нее наложились всякие запреты, болезни. После добавилось и все то, что было связано с перестройкой. Мне было очень тяжело найти свое место, понять цель своего сушествования на Земле.

—            Однако вы строго определяете границы своего тогдашнего состояния — с 1968 по 1990 год. Почему?

—            Я мог бы сказать, но не хочется касаться этой темы. Не потому что я скрываю что-то. Просто эта тема требует отдельного и серьезного разговора.

—            Насколько я понял, в 1990 году в вашей жизни что-то произошло ?

—            Произошло. Очень долгим путем я пришел к тому, что крестился. Это было очень большим событием в моей жизни. Не могу сказать, что после этого я сильно переменился. Просто пришли несколько иные аспекты внимания.

—             И у вас появилось убеждение, я цитирую, что “уныние — это грех”?

—            Скажем так. Тогда для меня это было большой новостью. У моего поколения, родившегося в 30-е годы, то есть атеистов, уныние считалось хорошим тоном На вопрос, как живешь, всегда отвечали примерно так: “Ну, сам понимаешь. Как можно жить?” Хорошим тоном считалось несовершенство мира, несовершенство себя и всего вокруг. Сейчас все это ушло, и хорошо, что ушло. В унынии нет ничего хорошего. Но как всегда с уходом чего-нибудь, даже болезни, наступает пустота. И я уверен, что у всех этих веселых людей, которых я часто встречаю, такое чувство пустоты.

—            Вы согласны с мнением, что актерская профессия не богоугодна ?

—            Отчасти это так. Для того чтобы она стала богоугодной, нужен взлет. Я вовсе не стыжусь своей профессии. И полагаю, что на своей жизненной дороге видел и взлеты, и падения. И это было божественно и незабываемо. Но для того чтобы взлететь, необходимо .долго разбегаться. А  это дело очень нелегкое. И в разбеге, наверное, каждый шаг греховен. Но это, по-моему, не самое страшное.

—            У вас была какая-нибудь альтернатива актерству?

—            Была. Актером я хотел быть всегда, лет, наверное, с четырнадцати. Но учился я на юридическом факультете университета и к учебе относился всерьез. Хотя теперь я полагаю, что эта профессия мне бы не подошла, и я не смог бы ею заниматься. То, что я ее покинул, — это, наверное, счастье.

—            И судьба?

—            Да, и судьба. Но, может быть, я мог бы стать или писателем, или журналистом. Это я начал понимать только сегодня. Но о том, что случилось в моей жизни, я не жалею.

—            Тем более что писателем вы все-таки стали.

—            Да, таким доморощенным писателем.

—            Во что вы верите, Сергей Юрьевич ?

—            Верю в справедливость. Хотя это тоже, наверное, грех. Видите, мы везде натыкаемся на грех. Но если не грешить, то, мне кажется, очень нехорошие люди получаются. Даже жуткие, потому что для них ничего нет — ни справедливости, ни искусства. Есть только фанатизм. И это ужасно. Вообще, справедливость — это сложное слово. Я воспитан, как уже упомянулучв поколении, которое стояло на справедливости. А сейчас время более жестокое.

—            Оно вам нравится?

—            Скажу так, я на время не жалуюсь.

—            Вы говорили о своем поколении. А что думаете о поколении сегодняшнем ?

—            Я чувствую (именно не знаю, а чувствую), что сегодня существует большая разница между 20- летними и 30-летними. В мое время все было более-менее цельно — почти все родились при Сталине и почти все поступали в институты на грани смерти Сталина. А сейчас одни родились при Брежневе, а другие вообще ничего не слышали о социализме. Сегодня от тюрьмы до миллионера — один шаг. Я не могу понять нынешних молодых людей. Вот недавно я ездил на пароходе, между прочим, первый раз в жизни, и видел молодых людей, которых мне никогда не догнать и не понять.

—            А хотелось бы?

—            Хотелось. Интересно понять, кто эти спокойные, богатые, уравновешенные…

—            ..самодовольные…

—            Не знаю. “Самодовольные” — это вроде я уже их обвиняю. А я не хочу этого делать. Но жизнь сегодняшней молодежи настолько отличается от моей, что, мне кажется, я никогда не смогу их понять. Для меня молодежь — это толпы, которые, поднимая вверх руки, что-то скандируют. Я никак не могу понять, как артист, только выходя на сцену, с первой ноты показывает, что надо хлопать. Это очень тревожный симптом, который меня ужасает. Это ничуть не лучше, если не хуже, физкультурных парадов, которые устраивал Сталин.

—            А со своей дочерью вы находите общий язык? Вам знакома проблема отцов и детей, тем более вы живете вместе, в одной квартире ?

—            Пока Бог миловал. Серьезных конфликтов не было. Мы с Дашей достаточно уважаем друг друга.

—            С Дарьей Юрской вы играете с одном спектакле на мхатовской сцене. Вы довольны ею как актрисой ?

—            Дарья — хорошая актриса. Редкая актриса. Это я могу сказать совершенно определенно, не боясь, что меня обвинят в предвзятости. Она — профессионал и сама может оценивать качество своего состояния. Она может изменить себя, если это потребуется. А человек, владеющий собой, — это и есть актер.

—             Не так давно Дарья Сергеевна стала лауреатом новой театральной премии. Вы согласны с решением жюри? И вообще, что вы думаете о многочисленных премиях, которые то и дело присуждают нашим артистам?

—            Все эти премии и рейтинги я подозреваю, во-первых, в случайности , а во-вторых… Да вообще все это липа. И говорить о справедливости или несправедливости жюри я не могу. Ведь оглядеть всю Москву или всю Россию невозможно. Сегодня почти любой артист, если очень хочет получить премию, может этого добиться. Можно найти покровителей и, учредив какую-нибудь награду, тут же спокойно стать ее обладателем. Это сейчас возможно. Мало того, именно это сейчас и происходит.

—            Вы полагаете, это влияние времени?

—            Да, и деваться от этого некуда. Я хорошо помню, как раньше артисты кричали, что пора отказаться от званий. Я в это никогда не верил. И в результате с горькой насмешкой наблюдал, как все потом принялись защищать свои регалии. Перед выходом на сцену напоминали ведущему: “Я такой-то, такой-то и еще такой-то. Не забудьте”. Это просто человеческая природа, к которой мы раньше относились идеалистически.

—             Уж коль скоро мы заговорили о человеческой природе, я позволю процитировать слова Эдварда Радзинского о том, что “русская нация всегда была больна наивным романтизмом”. Вы согласны?

—            Конечно. Я же говорил, что мы — гайдаровцы.

—            Это плохо, на ваш взгляд?

—            Оказалось, что плохо. Потому что не соответствует реальной жизни. А вообще-то это замечательно. Но только в том случае, если тепличное растение все время сохранять в теплице. Но если пошел град, или того хуже, бомбардировка, это чудовищно.

—            Насколько я понял из вашей книги, вы были потрясены фильмом Федерико Феллини “8 1/2”.

—            Несомненно.

—            А есть ли такой фильм сегодня?

—            К сожалению, нет. Есть несколько фильмов, которые мне нравятся. Но картин, которые изменили бы мое мировоззрение, как это сделал “8 1/2”, я пока не видел. И позвольте мне на минутку с вами поменяться местами и спросить вас, Игорь: “Какой фильм в последнее время изменил саше мировозрение?”

—            Мне очень понравилась картина “Брат” Алексея Балабанова.

—            Я много слышал об этой картине, и сам режиссер мне очень нравится.

—            Но я не могу сказать, что этот фильм изменил меня.

—            Вот! Что же произошло?! Было время, когда из-за произведений искусства люди сталкивались на полную катушку. Я имел честь играть Чацкого в “Горе от ума”, и на спектаклях не раз возникали драки!

—            Но когда-нибудь произойдут изменения в нашем кинематографе? Даже не когда-нибудь, это само собой разумеется, а в скором времени.

—            Когда-нибудь действительно произойдут. А пока… Я предлагаю по мере возможности сохранить в себе состояние ожидания.

—            Вы раньше много работали не только здесь, но и за границей. Сегодня нет таких планов?

—            Я должен ставить спектакль в Японии. В сентябре мы будем обсуждать этот вопрос с японской стороной. С каждым годом работать за рубежом становится все сложнее. И дело даже не в том, что приглашают или нет, а, кстати, теперь не очень и приглашают, а в том, что я стал чувствовать большую ответственность. Я начинаю задумываться о том, во имя чего я оставлю Россию. Вопрос денег тут не стоит. Деньги зарабатывают и здесь. И эти способы мне хорошо известны.

—            Сергей Юрьевич, не могу не задать вам уже ставший традиционным вопрос: какая у вас любимая пословица или поговорка? Мне кажется, что, рассказав об этом, человек как бы сам добавляет последний штрих к своему портрету.

—            Недавно я нарочно запоминал всякие умные пословицы как раз на случай такого вопроса. А теперь снова забыл. В голову лезет всякая глупость типа семь раз отмерь — один отрежь. Но люблю я вовсе не эту пословицу. Зато могу сказать вам свой любимый тост. В этом деле я профессионал. Мне нравятся круговые тосты, и я произнесу вам фразу, которая мне кажется очень глубокой: “Не так велик, но более велик”.

—            Да! Невольно хочется поставить многоточие и поблагодарить за беседу. Но после прочтения вашего “Жеста” у меня возник еще один вопрос. Если я правильно понял, то вы очень суеверный человек. Это действительно так?

—             Да это так. Но я стараюсь бороться с этим. Как всякий актер, я суеверен, но пытаюсь постепенно от этого освободиться. Сегодня вообще суеверию и Зазеркалью придают слишком много значения и на этой почве люди даже сходят с ума. На , мой взгляд, единственное спасение от сатанизма, окружающего нас. религия. Люди придумывают столько сатанинских соблазнов — на каждом шагу тебе предлагают такие странные вещи, что просто диву даешься. И задача искусства сегодня еще и в том, чтобы держать линию нормального света.