• Без грима, в невыстроенных декорациях. Советский спорт, 22 октября 1967 г.
  • Любимый герой. Литературная газета, 15 ноября 1967 

Без грима, в невыстроенных декорациях.  Советский спорт,  22 октября 1967

Ленинградские знакомые нам завидуют. Мы идем к Юрскому. Не на Юрского, а к Юрскому. Впрочем, если бы мы и шли на Юрского, нам все равно завидовали бы — попасть на спектакль с его участием сложно. Он играет в спектаклях, на которые обычно стремится весь Ленинград и все другие города, где гастролирует Большой драматический театр Товстоногова. В этом смысле  лучше кино: попасть на киносеанс легче, а снимается Юрский регулярно и тоже в основном в  удачных лентах — «Человек ниоткуда», «Время, вперед!», «Республика ШКИД».

Мы в театре: может быть, стоит следовать пунктуально сценическим законам? Выстроить декорации — создать спортивный фон? Попросить бутафора принести ракетку или мяч? Гримера наложить спортивный грим — усилить Юрскому загар, подтянуть нос, придать чемпионский вид? Но тогда и пьесу хорошо бы сочинить из спортивной жизни: чем же лучше проверить отношение актера к теме? А вдруг Юрский откажется — выбор ролей у него, слава богу.

— Как вы относитесь к пьесам из жизни спортсменов (хотели бы сыграть роль спортсмена?)? спросили мы позже (уже в середине разговора) Юрского.

— Я не убежден, что такие пьесы очень уж нужны. Точнее, так же, как и вообще все пьесы, замкнутые в узкопрофессиональный круг проблематики, вряд ли это представляет общечеловеческий интерес: пьесы из жизни поваров, пьесы из жизни гомеопатов, кондукторов, манекенщиц, из жизни бегунов на средние дистанции.

Мы ждали Юрского, пока он доигрывал спектакль «Я, бабушка, Илико и Илларион». Разговор с нами Юрский начал в гриме Илико, сохраняя легкое эхо акцента. Он стирал грим  (акцент угасал) и возвращался в Юрского. Хотя Илико и удивлялся некоторое время нашему визиту.

— Боюсь не оказаться вам полезным. От спорта я далек. (Интересно: не так давно, беседуя с корреспондентом «Недели», Юрский определенно назвал виды спорта, которыми занимался, правда, в связи со съемками – стрельба,  фехтование, бег. В нашем же случае он от спорта отрекался. Очевидно, считал: им рекорды нужны или фанатизм завзятого болельщика).  Вам бы лучше к Кириллу Лаврову обра­титься, он все знает про спорт, со спортсменами дружит. (Тут начала проявляться драматургия, амплуа театральные стали рельефнее — заслуженный артист РСФСР Лавров — частый партнер Юрского, он часто играет его противников по пьесе, антиподов: допустим, Юрский — Чацкого, Лавров — Молчалина). А я далек. Не болею ни за какую команду.  На матчи не хожу — времени нет, а если случается свободный вечер, то, извините, выбираю театр — не стадион. На театры (чужие) ведь тоже времени нет. Ну, когда уж особо ответственные соревнования, международные, я непременно подключаюсь, смотрю, переживаю.

Вы не подумайте, что я принципиальный враг спорта. (Напишите еще: Юрский отрицает спорт). Просто я не спортсмен и не болельщик: скучный, наверное, объект для спортивной газеты? Но я чувствую большую общность нашего театрального дела и спор­та. Я говорю не только про связь утилитарную — что и нам, артистам, нужна хорошая физическая форма и что большая роль, длин­ный спектакль требуют постав­ленного, как у стайера, дыхания. Я еще и про другую, главную, на мой взгляд, общность — про публичность нашей работы и про гамбургский счет. Причем уверен: гамбургский счет, истина нравственных ценностей в спорте иногда выражена и сильнее. Я совсем посредственный и нерегулярный зритель спортивных соревнований, но газету вашу читаю, слежу за событиями, восприни­маю их драматизм, ни в коей ме­ре не остаюсь и ним равнодушным.

Кроме того, по-моему, в спорте столь же психологически важно различие: премьера и второй спектакль. Премьера — всегда подъем, нервный всплеск.  Объем  волнений дает не всегда заслуженный качественный скачок, плюс. Делаешь лучше, чем ожидали. На втором спектакле – гораздо труднее. Происходит нервный спад, а спокойной техники еще нет, не наработали.

Я смотрел на аэродроме в Шереметьеве повторный матч киевлян с «Селтиком» (по телевизору) и прекрасно понимал состояние наших игроков — тот же второй спектакль.

Или вот вспомнил случай (к слову о публичности нашей театральной и спортивной жизни). Ехал на «Стреле» в Москву, со мной в купе возвращались после игры в Ленинграде три хоккеиста из «Спартака», расстраивались: не так приняла публика.

С другой стороны, спортсменам (не из зависти ли я это скажу?) на свою аудиторию грех жаловаться. Спортивный зритель очень благодарный. Причина? Оптимальная форма самовыражения, скорее всего. Современный городской человек вроде бы и хочет известного одиночества, некоторой изоляции (скажем, отдельную квартиру) и вместе с тем не может без людей — жажда общения, желание максимально, вслух вы­разить общественный темперамент. А стадион дает для этого неограниченную возможность.

Мне кажется, спорт стал интереснее, щедрее в зрелищном плане — люди спорта, по-моему, больше стали интересоваться эстетической стороной соревнования.

Мы, когда едем вместе с Лавровым в Москву, обязательно встречаем в «Стреле» кого-нибудь из известных спортсменов (Лавров их всех знает) и обязательно разговариваем (или они к нам заходят или мы к ним), и столько узнаешь неожиданно своеобраз­ного, после чего нельзя относиться к большому спорту иронически и свысока — в нем все настоящее, и есть над чем подумать и с чем-то личным сопоставить.

Есть зрители, видящие чуть ли не основную трудность актерской профессии (в период работы над ролью) в заучивании авторского текста. Разумеется, не механического заучивания (все знают высокий интеллектуальный ценз современного театра), а в атмосфере соответствующих размышлений, чтения источников, изучения эпохи и т. д. Однако все лучшие намерения (любого уровня искусствоведческая эрудиция) — в театре ничто без пластического истолкования.

Причем достаточные сложности представляют и простейшие перемещения по сцене. База необ­ходимой профессиональной пластики — солидная сумма дис­циплин: гимнастика, акробатика, фехтование…

Можно просто смотреть на Юрского сейчас, после спектакля, за пределами сценического действия — все равно интересно. Интересно думать о нем в связи с его профессией. Он не рассказывает анекдоты, не поет, не изображает — разгримировываетя, а театр продолжается. Необъяснимо возникает выразительность недоговоренного, приблизи­тельно сформулированного. Интересно, когда полужест превращается в синоним слова или словосочетания, или движения, не уместившегося в глаголе. Интересно, когда кисть мягко лежит ладонью на спинке стула — и левая рука отдыхает, как спит, не участвует в разговоре, а правая смазывает грим с лица, отраженного в зеркале, и одновременно замирает, разбив запятой или точкой полет непроизнесенной фразы. И за всем непродуманная точность движений — отчего небрежность становится значимой. ­

Это все исключительно от бога? Физические упражнения ни при чем? Да и занимался ли Юрский спортом когда-нибудь?

— Я вырос в цирке. В цирке, как нигде, люди активно не хо­тят быть рабами собственного тела. В цирке я и привык серьезно относиться к своим физическим возможностям и сознательно раз­вивать их. В Ленинградском уни­верситете, где я учился, спорт считался обязательным. Я прилично бегал. Ничего особенного, но прилично, с неплохими результатами. В театральном институте у нас, движение преподавалось пре­восходно, педагоги были замеча­тельные.

В кино без тренажа — тоже плохо. Те же драки возьмем. Су­ществует две теории о драках на экране. Одна — драться на полном серьезе. Бить так бить – без скидок. Вторая — противополож­ная — никаких реалистических ударов, имитация, актер играет полученный удар, а партнер его даже не задевает. Я за второй ме­тод. Когда бьют по-настоящему, когда в глазах артиста неподдельная физическая боль, я не могу смотреть фильм, искусство для меня прекращается, я думаю о судьбе исполнителя, как он, что он? Был у нас в театре Ричард Харрис (герой фильма «Такова спортивная жизнь»). Он рассказывал: в их ленте нет ни одного натуралистического удара. Чистая имитация — в фонограмме: удары по куску сырого мяса.

Были моменты, когда Юрский выглядел просто идеальным гостем нашего воскресного клуба. Но он готовил нам коварный удар напоследок.

—  От ежедневной утренней зарядки я отказался, Раньше делал очень основательную, а последнее время чувствую — устаю, снижается работоспособность. Отказался. У нас в репертуаре сейчас физических нагрузок хватает…

Мы хотели не заносить в блокноты малодушные слова артиста. И уговорить Юрского сказать нам что-нибудь сугубо спортивное, типа: «Верю в успехи нашего «Зенита», «Жить не могу без обтирания холодной водой до пояса!», «Помогите мне раздобыть автограф Эдуарда Стрельцова».

А после передумали. Оставим так, как есть, как на самом деле было. Неужели он покажется таким далеким от спорта: Сергей Юрский — без грима, в невыстроенных декорациях.         


Любимый герой. Литературная газета, 15 ноября 1967

Мне чрезвычайно приятно думать и говорить на эту тему.  Я шел к своему любимому герою, как идут к любимой женщине: мимо добрых, умных, красивых, но не тех, не единственных.

Любимый геройсочетает в себе качества многих героев: однодневных — детства, плечистых — юности.  Любимый герой — это прежде всего ты сам, но в идеальном варианте. Вполне естественно поэтому, что мой герой — отнюдь не резервуар для хранения одних положительных качеств.  Он, как и я, не безгрешен.

Я бы сузил тему, если бы назвал моего любимого героя конкретным именем Мастера из романа «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Булгаковский Мастер вообще — вот мой герой.

Мастер — слово старое, почерневшее от времени, как серебро. В это слово вкладывается народом уважение и любовь к тому, кто достиг вершин мастерства, оставил позади ремесленничество, поделки. Такой Мастер — одухотворенный созидатель-творец. Он близок мне, актеру, человеку искусства. Он нужен мне, потому что каждому художнику необходим эталон мастерства, к которому стремишься всю жизнь. Не знаешь, достигнешь ли, но — стремишься.

Я хочу сыграть Мастера. Я хочу сыграть Воланда, Коровьева, Ивана Бездомного — потому что все они причастны к моему Мастеру.

Мастер — это тот же Иешуа Га-Ноцри, только повзрослевший на две тысячи лет.

Ум, мудрость, огромный талант — вот характерные черты Мастера. И еше одно — стойкость И доброта.

Мастер, несомненно, добр. Любовь к людям сказывается в его взглядах, в его действиях. Эта любовь, этот прекрасный гуманизм роднят Мастера с героями других, близких мне литературных произведений. Вдумчивы, добры, умны герои Леонова. Их позиция, однако, бескомпромиссна — как и позиция Мастера! Эта твердость, эта убежденность характерны для героя современности вообще. Герой современности — проводник взгляда прямого и острого, как луч лазера. Только под лучом такого лазера — не сталь не бетон, а плоть человеческая… А персонажи из «Я бабушка, Илико и Илларион» Думбадзе? Все эти людисумели бы найти общий язык с Мастером и общение было бы взаимоприятным.  

Трудно сказать, появится ли когда-нибудь Мастер на театральной сцене. Его атмосфера — атмосфера литературы. Сумеет ли он дышать воздухом кулис? Не знаю… Но если понадобится эксперимент  — я буду счастлив рискнуть.