Сергей Львович Цимбал (1907 — 1978) — советский театровед, театральный критик и педагог, доктор искусствоведения, профессор, один из основателей театрально-критической школы на театроведческом факультете Ленинградского театрального института.

Ю.С.Юрский, С.Л.Цимбал, В.Ефимов. 1930е

Сергей Юрский. Мой крестный

(из книги С.Л.Цимбала «Острова в океане памяти»)

В  истории русского театра это имя занимает достойное и заслуженное место — СЕРГЕЙ ЛЬВОВИЧ ЦИМБАЛ. Я много лет в числе его читателей, его слушателей, его собеседников.

Но в отношении к памяти Цимбала звучит во мне еще очень частная, отдельная, личная струна.

Он был и остался для меня ДЯДЕЙ СЕРЕЖЕЙ, совсем близким, почти родным человеком.

В бурное буйное время, на грани двадцатых и тридцатых годов молодые фанаты сцены ЮРИЙ (Сергеевич) ЮРСКИЙ, ЖЕНЯ (Евгения Михайловна) РОМАНОВА — мои родители — и СЕРГЕЙ (Львович) ЦИМБАЛ вместе создавали свой театр. ТЕАТР-КЛУБ. И создали. Это был театр энтузиазма, театр идей, театр агитации (как тогда было принято) на борьбу за эти идеи. Эти трое были не только друзьями, они были соратниками. Отец занимался сценой — режиссировал и играл вместе с другими актерами, мама вела музыкальную часть, а Цимбал вел часть литературную.

Я родился в тридцать пятом, назвали меня Сергеем. Назвали в честь двух Сергеев — деда, к тому времени давно умершего, и Цимбала — самого близкого друга семьи. Так говорил мне отец.

Слово «крестник» тогда старались не употреблять, но отец всегда говорил мне: «Ты его крестник».

Боже, как давно это было!

Крутые повороты истории страны разлучали друзей, бросая в разные края и в разные сферы жизни.

Обе семьи претерпели немало взлетов и жестоких падений. Но дружба никогда не угасала. Снова сошлись в Ленинграде в жесткие послевоенные годы — конец сороковых, пятидесятые. В 57-м Юрий Сергеевич ушел из жизни. Больше полувека назад. Оплакивали вместе.

Я становился актером. Всегда помню, что на мои еще университетские сценические опыты написал дядя Сережа. Можете подумать: «Ясное дело — по дружбе, по-родственному, по блату! » Думайте, что хотите, но вот я пятьдесят лег на сцене и до сих пор не потерял своих зрителей. Стало быть, не по благу, а угадал во мне что-то мой крестный. Спасибо ему.

Я часто примеряю моих родителей и их ближайшее окружение к сегодняшнему времени. Примерка не удается. Не смею сказать, что, дескать, все ТО было прекрасно и достойно, а все нынешнее отвратительно и недостойно. Нет, это не так. А вот то, что мы живем в мареве иного мира, иной веры, иного смеха, иной красоты, иной дружбы, — это точно! Не болею я вовсе ностальгией. Но любовь и благодарность к ТЕМ — для меня неизменна…

Пусть молодые узнают: когда-то театроведение было наукой, которая строилась на бескорыстной любви к театру, на пристальном внимании к его служителям. Одним из ярких рыцарей этой науки, этой театральной литературы был СЕРГЕЙ ЛЬВОВИЧ ЦИМБАЛ.

Москва, 2007 г.


Статьи С.Л.Цимбала о работах Сергея Юрского.

С. Цимбал. ТРУДНАЯ ЗРЕЛОСТЬ КОНСТАНТИНА ЧАСОВНИКОВА. — Ленинградская правда, 1961, 4 окт. https://sergeyyursky.memorial/периодика-1958-1977/1958-1964-публикации/1961-с-л-цимбал/

С.Цимбал. ИСТИНА УМА И ГОРЕСТНЫЕ ЗАБЛУЖДЕНИИ ЛЮБВИ. Театр, №2, 1963 https://sergeyyursky.memorial/периодика-1958-1977/1958-1964-публикации/1963-с-л-цимбал/

С.Л.Цимбал. Из статьи «В ПОИСКЕ ВМЕСТЕ С БРЕХТОМ» 1962 – 1968 в книге «Разныетеатральные времена«. Л.: Искусство, 1969. http://teatr-lib.ru/Library/Tsimbal_S/times/#_Toc399798928

С.Цимбал Возвращается наша молодость  https://sergeyyursky.memorial/периодика-1958-1977/1970-публикации/1970-с-цимбал-возвращается-наша-молодост/ Нева, №7, 1970.

С. Цимбал. Возвращение профессора Полежаева. Советская культура 18 апреля 1970. https://sergeyyursky.memorial/периодика-1958-1977/1970-публикации/1970-цимбал-возвращение-профессора-полеж/

С. Цимбал. Спектакль о Мольере. Советская культура, 16 марта 1973 года. https://sergeyyursky.memorial/периодика-1958-1977/1973-публикации-и-масс-медиа/1973-с-цимбал-спектакль-о-мольере


Ирина Цимбал. Из дневника памяти.  Юрские.Отец и сын. 

2019-10-21 

В феврале ушел Сережа Юрский. Всех простил, и в надежде быть прощенным ушел сам.

 Я была привязана благодарной детской любовью к его отцу- Юрию Сергеевичу. Считала его своим крестным. Так Сережа называл  моего папу. 

Ждала прихода Ю.С. в суровые голодные 50-е, пока мой отец обивал пороги московских  кабинетов в надежде получить любую работу.А мама каждый вечер топила печку письмами и фотографиями, цены которым сегодня нет.Мы все ждали, что под окном заскрипят тормоза машины-воронок.После ареста критика С.Дрейдена, отца известного актера,  не мы одни жили в таком режиме. На каждый шорох под окном я влезала на подоконник, чтобы успокоить маму.Благо наша коммуналка была в бэль-этаже, и все происходящее под окном  видно, как на ладони.

Юрий Сергеевич нас часто навещал. Однажды  он увидел мамины стенографические записи. Она, далеко упрятав за ненадобностью университетский диплом (матрикул), училась на стенографистку, чтобы хоть что-то заработать. Ю.С., взяв со стола мамину тетрадку, начал смеяться. Сначала тихо, потом все громче,так что  притихли даже вечно ссорящиеся у нашей двери соседи. Такого смеха из нашей комнаты давно не доносилось. » Кто же Вам даст работу, жене космополита? Кто Вас допустит к святая святых наших  заседаний, конференций, обсуждений? Возьмете и поделитесь этим с врагами?» И снова смех. Даже мама начала смеяться, когда поняла, какую опасность она может представлять для бдительных органов.

Смех был далеко не веселый. Юрий Сергеевич жалел маму, увидев ее исписанные тетради. Стенографические иероглифы  не казались таким нелепыми, какими были стенографируемые тексты о подъеме сельского хозяйства и о постановлениях очередного съезда партии.Я мамины тетради  до сих пор храню. 

А Юрий Сергеевич хорошо понимал, что занятие это пустое. И смеялся, конечно, над словесной бессмыслицей, упрятанной во всякие закорючки.

А потом доходила очередь до меня, «дочери фронтовика и патриота». Это он повторял по многу раз. -«А, главное, гражданина!Так всем  и отвечай, если начнут тебе цитировать газету про безродных космополитов. Повторяй за мной:  «Я –дочь гражданина».

Космополитизмом меня не попрекали, а вот врачами-убийцами… «Вам хорошо, — сказала староста. Вас врачи не отравят». После чего я долго не ходила в школу. Даже  зажигательный юмор Юрия Сергеевича  от таких слов не возгорался.

С  Сережей я тогда не была знакома. Знала, что он есть, но старалась не думать . Ревновала к этому мудрому, доброму, остроумному Дон-Кихоту — его отцу. От фамилии «Юрский» для меня рассыпались искры  радости по всей комнате.

Но однажды  этот мальчик у нас все-таки появился. Ему велено было читать стихи, а мой папа должен был выступить в роли критика и судьи  и отговорить юного чтеца от профессии актера.

Мне мальчик сразу не понравился, тем более, когда начал читать «Теркина».

«Что  он Блока не знает?» — подумала я.

А папа отнесся к его чтению очень бережно и к выбору патриотических стихов – тем более. Но начал он, поверив, что Ю.С. хотел бы видеть сына юристом, не с оценки  его декламации, а сразу с главного. Дипломатом отец был неважным.

« Знаешь ли ты, мой тезка, кто такие адвокаты? — Сережа покорно кивнул. — Это же великие актеры,»- продолжал папа, явно подготовившийся к нелегкой встрече. Сережа поднял опущенную голову. «Они великие мастера перевоплощения, без которого в их профессии успеха не жди. Почитай-ка ты речи Плевако или Кони. Да, они же работают почти по Станиславскому, о котором твой папа, наверняка, тебе рассказывал. Защищая убийц, ищут в них…Сам понимаешь, кого. Кстати, А.Ф.Кони подарил свои «Судебные речи» Станиславскому. Надпись на книге – сплошной восторг и преклонение перед талантом  Константина Сергеевича». Сережа сделал вид, что ему это интересно.

Сергей поступил на юридический и одновременно начал играть в Университетском театре.Дальнейшее всем известно.

Только с годами я поняла , сколько чистого и наивного лукавства было в желании Юрия Сергеевича «отвадить» сына от театра.Потому он и привлек доверчивого папу. Дело в том,  что он, конечно, видел сына артистом и талант его, наверняка, давно распознал.

В тайниках души хотел, чтобы у сына  получилось  лучше, чем у него самого. Но  ждал подтверждения и одновременно страховался. Ушел из жизни слишком рано, не увидев главного – своего сына в спектаклях Товстоногова.

А мой папа, расписывая актерское мастерство великих адвокатов, достиг обратного эффекта. Об этом много лет спустя рассказал мне сам Сергей. «Понимаешь, — подумал я тогда. Если они такие хорошие актеры, зачем же пошли в адвокаты? Чтобы защищать преступников? Или деньги зарабатывать, что ли? А на юридический поступил, чтобы не расстраивать отца».

Пройдут годы. Сережа с семьей уже покинул наш город. Связь, которая и до этого была скреплена  нашими, к тому времени ушедшими отцами, казалось, и вовсе прервалась.

 Как-то, возвращаясь с работы, я увидела скромную афишу с фамилией Юрский на витрине Дома офицеров. Сергей  уже давно  обосновался в Москве и никаких его публичных выступлений в городе не было заметно.

Концерт , который анонсировался, должен был состояться днем. Кажется, в воскресенье. В программе концерта  — русская классика. Так было заявлено крупными буквами.

Билеты почти все раскуплены.Пришлось довольствоваться не самым лучшим.В антракте умолила, уговорила администратора  допустить меня в гримуборную. Сережа от удивления (увидел меня в зеркале) чуть не свалился со своего крутящегося   кресла.

«Ты что с ума сошла? Не могла позвонить снизу перед концертом? Уж  как –нибудь быусадили.» 

«Все нормально, Сережа. Не беспокойся. Давай я зайду после концерта. Мама кланялась и очень просила , если будет время, заглянуть к нам. Отсюда ведь до Радищева рукой подать. Я бы ее и сюда притащила, да уж больно неважные места».

Сережа  растерянно  и, как мне показалось,  виновато помотал головой. Ему уже пора на сцену.

Зал был смешанный – взрослые, дети (дневной концерт), случайные и намеренные зрители. Овация потрясающая.Выглядела почти  демонстративной.На поклоны Сережа выходил много раз.Вид  взволнованный. Все-таки вернулся в свой город…

После концерта администратор уже не чинил препятствий , и я оказалась в гримерке среди букетов цветов.

Время было далеко не цветочного изобилия, зато начало лета и много ранневесенних даров природы. Непонятно только, как их все захватить и унести. И отдать некому. Из гостей я, кажется, оказалась единственной на том дневном выступлении.

Как-то исхитрились все собрать и вышли на Кирочную с охапками. Люди на улице узнают, здороваются, приветствуют, пытаются что-то сказать. Сережа улыбается, но явно очень устал.

«Давай скорее куда-нибудь свернем»,- говорит он умоляюще.И мы сворачиваем на Маяковского, к дому с мемориальной доской поэта. Сережа внимательно  молча рассматривает и дом и доску.

«Это же не твой поэт,- говорю я.Ты его никогда не читаешь со сцены. А у меня – один из любимых.»

Сергей то ли не слышит, то ли делает вид.  «Скажи, пожалуйста, а ведь здесь где-то неподалеку жил Чуковский. Я не ошибаюсь? А напротив Дом Мурузи, а там Бродский…»

«Не ошибаешься.Только в Доме Мурузи сначала жили Мережковский с Гиппииус, а уж потом Бродский. А как же ты там в Москве без этого города обходишься? Не скучаешь?»

Говорю это безо всякой иронии. Скорее сочувственно. Но Сергей воспринимает по-иному.

Прямо на глазах, пока мы идем, вскипает . «Ты что не знаешь, что этот город в ы с т а в и л  меня. Я его не бросал.» «Еще бы, — говорю я, вспоминая овацию в Доме Офицеров. — Видишь, как тебя встречают! Они-то тебя точно не «выставляли». Сергей снова нахмурился.

Когда пришли домой, мама растерялась от вида охапок цветов.В ход пошли все емкости, включая кастрюли. Никогда ни до, ни после я не видела в доме такого цветочного убранства, не вдыхала  такого  аромата. Говорили обо всем на свете, но больше всего о прошлом. Мама рассказывала смешные истории довоенной жизни. Когда я появилась на свет, Юрский старший, «Борода», уже мог делиться с моим папой отцовским опытом , которым очень гордился.

 Однажды, когда мама была на работе, а няня куда-то выскочила, у папы сидели его друзья-газетчики и актеры, курили свой «Казбек» и потягивали пиво. Разговор шел о Мэй Ланьфане, театр которого не доехал когда-то до Ленинграда. Но кто-то из присутствующих успел съездить в Москву и делился давними впечатлениями. 

Ребенку (мне) дали поиграть с флаконом одеколона, у которого я начала что-то отвинчивать. Для чего еще  существуют бутылочки?

Зашел в гости  Юрий Сергеевич. При виде такой мизансцены он устроил нешуточный  разнос, и  все потихоньку ретировались.  «Апельсины надо ребенку покупать, а не одеколоном поить. Мэй Ланьфан как-нибудь подождет.» 

В семье выражение прижилось. Эту фразу я слышала часто и  по разным поводам, но историю узнала только в тот день. 

Сережа рассказывал о Москве, о своих «девочках» — Наташе и Даше и очень быстро сворачивал на незатянувшиеся питерские царапины и обиды. Много говорили о «Фиесте» — о романе и о фильме. Я показала свою реликвию – довоенный номер «Интернациональной литературы» с отрывками из романа. Некоторые диалоги знала уже наизусть. Мы все тогда цитировали «Хэма». Героиней сокурсниц была Брет Эшли, а мальчики все сворачивали на «иронию и жалость». Сережа  сцену «ловли форели» помнил  прекрасно и почти ее сыграл. У него было очень личное отношение к тексту.

Сергей назвал роман «великим», а я усомнилась, что  для  грядущих поколений автор останется такой же иконой, как для нашего. Некоторый лекторский опыт давал мне для этого основания. Поспорили. Но сошлись на том , что дух, аромат, а, главное, трагический подтекст передает в его «Фиесте» каким-то своим особым сверх-чутьем Миша Данилов. И, какой замечательный, что бы он ни делал , Барышников!

Говорили, конечно, о Мольере. Я напомнила Сергею, что однажды почти случайно оказалась у него на репетиции. Еще без костюмов. И ощущение от той репетиции у меня осталось  какое-то странное. Я не думала ни о Мольере , ни о Булгакове, а только о самом Юрском. Все время казалось, что это его история, его проблемы творческие и личные.

«Но на спектакле оно уже прошло?», спросил Сергей Юрьевич как-то настороженно и испытующе. Спектакль я и без его подсказок помнила прекрасно —  и чудо, сотворенное Кочергиным и неожиданного  Басилашвили… 

«А тебе мало рецензий? Нужна еще одна? Рецензии – не моя профессия.»

Мама сняла с полки «Кто держит паузу», с которой Сережа когда-то буквально влетел  в наш дом, узнав о смерти моего отца. Он только что  вернулся с гастролей. Мама призналась, что долго не могла читать книгу. На ней застыл отпечаток тех трагических дней.  «У меня же рука дрожала, когда я ее подписывал»,- сказал Сережа, взглянув на свой автограф.

Но нашим отношениям предстояло пройти через настоящий  драматический сюжет.  

Приехали  «Игроки». Сережа меня пригласил. Спектакль был отрецензирован по-разному. Беспощадно тоже. Мне очень запомнилась Тенякова. Искренне без натяжки я сказала  об этом им обоим, сидя в  их гостиничном номере в «Октябрьской». 

Дальше начинается  не вполне моя история. Но и моя тоже. Татьяна Сергеевна Ткач, моя коллега,  задумала мини-сериал для ТВ под названием « В Петербурге мы сойдемся снова». Настало время собирать камни. Местом действия должна была стать моя квартира. Действующими лицами те, кто в ней бывал. Первым героем назначили недавно вернувшегося Михаила Козакова. Он начал подолгу бывать в Питере. Поставил в Комиссаржевке спектакль «Чествование», сыграл главную роль. Но разговорить  его на съемках было трудно, все еще находился на распутье. Я старалась, как могла. Фильм сняли. Операторское искусство продемонстрировал  в очередной раз при минимальных возможностях Сергей Юриздицкий.

Пока раздумывали над следующей «серией», молодые  актеры-энтузиасты  осуществляли на  ТВ свой проект. Снова пригодилась моя квартира. Пригласили  Татьяну Ткач. А героем передачи  выпало стать  Юрскому. И он согласился, благо проходили гастроли его «Артели». Интервью брала Татьяна Сергеевна, как всегда, точно сформулированные вопросы, доскональное знание предмета разговора. Время  для выплескивания эмоций  с обеих сторон самое подходящее. Никакого эзопова языка не требовалось.

Сережа был в ударе, снимал с полки книги, внимательно рассматривал. Рассказывал о моем отце. О том, что  он значил для их семьи и для него лично. Вспоминал рассказы Юрия Сергеевича.

Живо комментировал фотографии, пожелтевшие афиши спектаклей, сделанных вместе  нашими отцами. Они когда-то в такое же бурное время придумали «Театр-Клуб» в духе агит-пропа. А я показала ему открытки, которые его отец отправлял папе на фронт.

Без преувеличения можно сказать, что Сережа был в тот вечер на подъеме. Может быть, нравилось, что он снова перед камерой после большого перерыва.  А, может быть, отводил душу после незадавшихся гастролей.

В тот же вечер он уехал в Москву. Просил держать его в курсе. Саму идею встреч в старой петербургской  квартире, как бы они ни назывались, горячо поддержал.

Назавтра мы с Т.С. узнали, что пленку смыли.Не было запасной, а она для чего-то  срочно понадобилась. Мы обе растерялись. Такое не восстановимо.

Плохо помню, что и как я говорила по телефону. Сережа огорчения не скрывал, был явно опечален  и уязвлен. Допускаю, что увидел в этом злой умысел. Хотя знаю точно, что это не так. Слов утешения я не услышала, а  ведь сама еле сдерживала слезы. Положив трубку, решила никогда больше ему не звонить. 

Шли годы. Я старалась не пропускать его гастроли, но в гримерную уже  не врывалась.

Иногда о чем-нибудь его просила в связи с папиными памятными датами. Он никогда не отказывал. Даже согласился поговорить с моей подопечной, писавшей работу о   спектакле «После репетиции» по Бергману.

 …Я передала Сергею с оказией книгу «Острова в океане памяти». Он перезвонил. Голос  очень грустный.

Поблагодарил за присланные копии афиш «Театра-клуба». Поговорили о художнике В.Пакулине, авторе этих афиш. Никогда имени замечательного художника ни Сережа, ни я от родителей не слышали. 

Уже прощаясь, Сергей вдруг спросил: «Ты всерьез полагаешь, что  наша жизнь кому-нибудь интересна?» 

Я растерялась. «Твоя, Сережа, во всяком случае. Ее еще когда-нибудь назовут «высокой» чеховскими словами из «Трех сестер».

Постскриптум. Февраль, 2020

Только что вышла замечательная книга Н.Пляцковской «Товстоногов репетирует «Три сестры». Репетиционный сюжет поверх драматургического, но  не менее драматичный.

Сережа репетирует Тузенбаха  и, как и все остальные, иногда вступает в диалог с Мастером. Внешне – диалог. Внутренне –диспут. Автору книги удалось  передать даже  «мелодию» реплик. 

У Сережи слышатся режиссерские  нотки. А может быть, мне показалось. И Г.А. с ним  говорит не совсем так, как с другими. Тоже, наверное, почудилось?