О. Кучкина. Чудаки Сергея Юрского. Комсомольская правда, 22 декабря 1968

Юрский вошел, поздоровался, снял шляпу-канотье, поставил в угол зонтик.

Передо мной оказался серьезный молодой человек с умными и по счастью неироничными глазами. Почему по счастью — объясню позже.

О Юрском иногда говорят, что он эксцентричен. Причем некоторые говорят это с упреком. А разве нет? Вспомните его роли. В каждой из них, даже с самым сложным психологическим рисунком, всегда найдется момент преувеличения, гротеска, эксцентриады. Часовников в «Океане», барон Тузенбах в «Трех сестрах», Чацкий в «Горе от ума», Эзоп в «Лисе и винограде», наконец, Илико в пьесе «Я, бабушка, Илико и Илларион».

Словарь трактует понятие «эксцентричный как «выходящий из ряда вон, чудаковатый, странный». Да и сам Юрский говорит, что не очень любит так называемую естественность на сцене, хотя тут же добавляет, что один из самых интересных лично для него актеров — Олег Ефремов.

А я вижу, что при всём том и Юрский — глубоко органичный актер.

Георгий Товстоногов, главный режиссер Большого драматического театра, беседуя со мной, назвал главное его качество: всегда неожиданен. 

«Актер, все реакции которого я могу предугадать, который только принимает моё и не предлагает своего, мне не интересен. Это марионетка. У Юрского обязательно есть своё, работать с ним чрезвычайно увлекательно. Ещё одно любопытное свойство: с самых первых дней он был мастеровит, профессионален. Никакого дилетанства, большая точность во всём.»

Да, он любит форму. Он ищет форму. В «Лисе и винограде» у него есть потрясающий жест, когда он крепко обхватывает себя обеими руками. Этот жест сопровождает единственная фраза: «Я один». Жест — не первый, который может прийти человеку в голову, не лежащий на поверхности. Жест эксцентричный. Но вы вдруг с пронзительной силой ощущаете человеческое одиночество Эзопа. То есть я хочу сказать, что за каждой  неожиданной, как может показаться, реакцией Юрского лежит глубокая психологическая правда, лежит пласт жизненной философии, которую артисту важно передать.

Нынче принято писать, что настало время интеллектуального, мыслящего актера Человека. осознающего свое место на той общественной кафедре, которой является театр, и знающего, что он хочет провозгласить с этой кафедры. Все это так. Тем не менее продолжает оставаться необъяснимым, по крайней мере на первый взгляд, обстоятельство, при котором нас иногда потрясает вовсе не этот современный актер, не на сцене — в жизни умеющий произнести блистательную тираду или обнародовать глубокий внутренний монолог, а актер, как говорят, стихийный, за пределами театра ничего не умеющий объяснить, но чей талант и являет нам то самое чудо искусства, которое составляет в конце концов суть искусства.

В Юрском мы находим великолепный сплав одаренности и умной широкой образованности.Он играет, к примеру, своего Илико с такой самозабвенной отдачей, с такой изначальной радостной талантливостью,  что, честное слово, хочется сказать: нет, это не от ума, это только от «нутра»,талант милостью божьей.

И вто же время, по словам Товстоногова, он «очень много знает».

Сценический образ возникаем у него по-paзному Но почти всегда при этом присутствует элемент размышления, знания. «Теория чистого листа», ярым противником которой является Товстоногов, блестяще  проваливается и на примере Юрского. Ничего не знать, чтобы знание не помешало самобытности создаваемого,— это чушь, отговорка для ленивых.

Когда Товстоногов предложил Юрскому сыграть Чацкого,  Юрский был ошарашен. Теперь он говорит, что это был режиссерский подвиг.

Началась работа, а в голове все сидела одна фраза, сказанная когда-то Пушкиным.  О том, что Чацкий — глупый человек.

В тот год Юрский вообше увлёкся Пушкиным.Попал в Пушкинские горы, познакомился с пушкиноведами,  много читал поэта и о поэте. Так что же это за фраза: Чацкий — глупый человек? Откуда это раздражение, эта личная, больная интонация? Впрочем, разве и о самом Пушкине не говорили такого? Разве не был он средоточием странных, несовместимых черт и свойств: писал гениальные стихи и вел себя, как мальчишка, мог страдать от чьего-то пошлого слова…

Что двигало Чацким в грибоедовской пьесе? Он произносил свои знаменитые монологи, конечно, не для Фамусовых и Скалозубов. Он знал цену этим последним, ему нечего было тратить жар своей души, чтобы быть осмеянным теми, чьё понимание было и невозможно, и не нужно ему. Но он был отчаянно влюблён и терял голову. В раздражении, в безумстве в нем прорывалось вдруг истинное, чем он был полон. О, всего лишь десятая, может быть, сотая наполнения его души, его гениальной головы…

После одного из спектаклей в артистическую к Юрскому пришёл Эраст Гарин:

— Нет уж, Сергей Юрьевич, увольте, это уж бог знает что! Почему вы играете Пушкина?

Так вот о главной теме Сергея Юрского.

Пожалуй, при всем разнообразии и многоплановости созданных им характеров, его можно назвать актером одной идеи. Яро, страстно, всеми красками своей палитры Юрский защищает человеческую индивидуальность, право человека быть самим собой, начиная от манеры поведения и кончая собственным взглядом на вещи.  Из спектакля в спектакль он играет человека, не умеющего приспосабливаться И лишь на первый взгляд кажется, что приспосабливаться требуют от него дурные люди. Требует общество (в «Горе от ума», в «Лисе и винограде», в «Цене»), т. е. в том числе и люди вполне хорошие, но мыслящие в рамках данного общества. Они искренне недоумевают (и Клея, и Софья, и Уолтер), почему он так странно, а то и нелепо себя ведет, почему страдает, чего хочет. И потому стремятся поскорее наложить клеймо узких, пошлых определений на высоту духа и свободу души и ума, непонятные им. А он, этот чудак, просто живет в соответствии со своими внутренними духовными потребностями, и в этом главный нравственный и социальный конфликт, занимающий Юрского.

Мы не говорили с ним об этом. Мы говорили о другом. II он объяснял мне — по другому поводу:

— Я долгое время думал: не имеешь полной информации — помолчи, не вмешивайся. Чтобы твердо сказать «да» или «нет», чтобы иметь позицию, надо знать все в полном объеме. А потом увидел: ее имеют люди. которые иногда знают гораздо меньше меня, и я элементарно уступаю им поле боя. А это слабость, трусость, оправдание собственной незрелости. Надо говорить «да» или «нет>. И надо больше доверять своим глазам…

Но это было о том же — о главной теме.

Надо больше доверять своим глазам…  Эта мысль звучит в «Цене» — новом спектакле Юрского. До сих пор, до этого последнего спектакля, актер неизменно подчеркивал особенности, странности в характерах своих героев, хотя первопричиной нешаблонных актерских реакции всегда остается нешаблонность актёрского и человеческого мышления. Помните знаменитый обморок Чацкого? 

И здесь пожалуй, уместно привести еще цитату из Юрскою:

— Я люблю не всякого зрителя — говорил он — Есть категория, которую я органически не принимаю и, не принимая, воюю с ними на сцене. Знаете, достал билет в БДТ, сидит, довольный, все его видят, он всех видит, и все знают, что он культурный человек. А тут вдруг актер Юрский в роли Эзопа стоит в такой странной позе. Зачем это? К чему? Может быть это издевка? Я с некоторым даже удовольствием рассматриваю такого зрителя и — делаю то, что делаю.

-Любите эпатировать публику?

— Нет. Эпатаж —это хулиганство ради хулиганства.Я же хочу взорвать спокойствие, равнодушие. Я хочу, чтобы зритель приходил в театр удивляться, поражаться. Театр — диво, он должен быть дивом, иначе он не нужен…

Все так. И вдруг в «Цене» совершенно новый, совершенно неожиданный Юрский.  Эксцентрика всегда была для него формой выражения серьезного. Здесь формы нет. Т.е. она есть, но ее не замечаешь вовсе, что, как известно, и является высшим проявлением мастерства. Есть свое, изначальное, есть правда почти обнаженной человеческой души.

Герой Юрского Виктор Франк, кажется, всю жизнь только и делал, что сдавал позиции: отказался от научной карьеры, пошел в полицейские А его брат Уолтер в это время позиции брал. Но все это с точки зрения того буржуазного общества, в котором живут Уолтер и Виктор. Общество хочет, чтобы люди следовалиименно его законам и его морали, оно любит конформистов, приспосабливающихся к нему.

Однако есть иная точка зрения, нежели та, которую исповедует Уолтер. По ней главные человеческие ценности совсем иные. Уолтер не знает их, и потому так опустошена, искалечена его душа. Виктор знает.

Жизнь последовательно выбивает все костыли, на которых могла бы удержаться его добродетель с тем чтобы он сдался и принял наконец условия игры, на которых настаивает общество. А она держится. Впрочем, не добродетель, нет. Держится высокая нравственная самостоятельность его духа.

…Юрский в жизни абсолютно скромный человек. Я писала о том, что у него, по счастью, неироничные глаза. По счастью, потому что страшно надоели эти современные ироничные интеллекты, когда ирония помогает скрыть не только объемы, но и пустоты. А уже давно хочется серьезного и настоящего. Это серьезное и настоящее есть в Юрском.