Г.Хайченко. Новая работа Сергея Юрского. — Сов. эстрада и цирк,1969, No7

Прошлым летом мне довелось провести вместе с Сергеем Юрским две недели в зарубежной поездке. В первый же день нашего личного знакомства, когда мы перед отъездом встретились в Москве, Юрский вдруг улыбнулся и, чуть-чуть изменив голос, произнес:

— Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, а следственно, уже считаясь по службе в отпуске и, стало быть, будучи совершенно в то утро свободен, Иван Матвеич… сам возгорелся любопытством. «Прекрасная идея, — сказал он вседовольно, — осмотрим крокодила! Собираясь в Европу, не худо познакомиться еще на месте с населяющими ее туземцами,..».

Эта фраза из незаконченного рассказа Ф. М. Достоевского «Крокодил» так подходила к нашему тогдашнему положению, что мы оба рассмеялись. С этого времени «Крокодил», которого Юрский готовил для исполнения с эстрады, стал нашим постоянным третьим спутником.

Юрский часто и всегда к месту цитировал выпуклые, звонкие, изваянные великолепным пером Достоевского фразы из «Крокодила», так что очень скоро его восхищение этим малоизвестным рассказом нашего великого писателя передалось и мне. Сколько раз повторяли мы незабываемые слова Ивана Матвеича, проглоченного крокодилом: «Стоит только уединиться куда-нибудь подальше в угол или хоть попасть в крокодила, закрыть глаза, и тотчас же изобретешь целый рай для всего человечества…»

Отдельные образы, черточки, штрихи этого рассказа, вырисовываясь постепенно, как из тумана, интриговали, манили. Очень хотелось увидеть и услышать их соединенными в одно целое. Но сколько я ни просил Юрского прочесть всего «Крокодила» от начала и до конца, он был неумолим: нельзя читать еще неготовую работу,

Потом было письмо с сомнениями, а стоит ли вообще читать «Крокодила», заинтересует ли он слушателей, не будет ли скучно? И, наконец, месяца четыре спустя — сообщение: премьера «Крокодила» состоялась.

Рассказывают, что однажды в Ленинградском Большом драматическом театре имени Горького, где работает Юрский, произошел такой случай. Перед самым началом спектакля «Лиса и виноград» стало известно, что исполнительница главной роли заболела. Что делать? Заменять спектакль или возвращать деньги за билеты было уже поздно — зрители заполнили зал.

Тогда Юрский, сняв грим Эзопа, которого он должен был играть, вышел на сцену и на фоне античных декораций весь вечер читал Пушкина. Расходились зрители довольными — послушали Юрского: ведь попасть на его концерты очень трудно.

Я убедился в этом, когда шел на концерт в Ленинградскую капеллу, где в тот вечер Юрский читал «Крокодила» и «Евгения Онегина». «Лишние билетики» спрашивали от самого Невского.

…Вот вспыхнули юпитеры, Юрский прошелся по эстраде, словно примериваясь, как спортсмен перед трудной дистанцией, взял с крышки рояля изящный колокольчик. Раздался мелодичный звон и прозвучала первая, так хорошо знакомая мне фраза. Но теперь это была уже не отдельная эффектная фраза, а кирпичик в цельном и стройном здании, которое Юрский неторопливо и основательно возводил на наших глазах, «Крокодил» разворачивался передо мной в своей железной логической последовательности, которая присуща и большим и малым творениям гениального писателя. И делал это Юрский мастерски и увлеченно, с удивительным чувством стиля автора и стиля данного произведения в частности. Возможно, это и не следовало бы особо подчеркивать, ибо о каком чтении классики без ощущения стиля автора может вообще идти речь, если бы не те особые трудности, которые выдвигает перед исполнителем этот рассказ Достоевского.

Достоевский — трагический писатель. И даже когда он изображает комедийные характеры и ситуации — в «Дядюшкином сне», например, или в том же «Крокодиле», — они всегда несут на себе отблеск трагического. Юрский и читает рассказ как трагикомедию — жанр очень сложный, трудный, но зато и необычайно привлекательный. Фантастика здесь не самоцель, не средство придать рассказу занимательность, а достаточно испытанный в мировой литературе способ поставить человека в такое невероятное положение, в такую небывалую ситуацию, когда его характер раскроется до конца и скрытое доселе в глубине его души выступит наружу.

Каждый персонаж возникает перед нами в обрисовке Юрского во всей своей психологической, интонационной и пластической выпуклости и завершенности. Мы, правда, не видим проглоченного крокодилом и погруженного в его недра чиновника Ивана Матвеича, но слышим его глуховатый, ставший особенно важным и самоуверенным голос, доносящийся из крокодильных недр. Иван Матвеич и не помышляет вовсе выбираться из крокодила; наоборот, он хочет использовать свое положение для того, чтобы прославиться и осчастливить человечество изобретением еще одной утопической системы. Мы слышим и видим Елену Ивановну, жеманную супругу его, которая, кокетливо склонив набок свою головку, ничуть не сожалеет о несчастье, случившемся с ее мужем, и мечтает поскорее развестись с ним.

Солидно развалившийся в кресле сослуживец Ивана Матвеича — Тимофей Семеныч ничуть не удивлен происшествием в Пассаже, он, конечно же, все знал наперед и все предвидел. И поделом Ивану Матвеичу — зачем он вечно совал нос, куда его не просили. Отчетливо вырисовываются фигура и характер молодого человека, друга дома, сослуживца и отчасти отдаленного родственника Ивана Матвеича, от лица которого ведется рассказ. Он в отчаянии от глупых претензий Ивана Матвеича, что вынужден выслушивать каждый день в крокодильне, от дремучей тупости Тимофея Семеныча, но, пожалуй, больше всего — от кокетливого легкомыслия Елены Ивановны, которая, явно пренебрегая им, готова увлечься неким черномазеньким, служащим по строительной части.

Любопытная и немаловажная деталь: рассказ Достоевского обрывается, можно сказать, на самом интересном месте. Но, когда Юрский, звякнув колокольчиком; заканчивает чтение, мы не испытываем потребности, любопытства узнать, что будет дальше — выберется ли Иван Матвеич из крокодила, состоится ли развод Елены Ивановны, выйдет ли она замуж за черномазенького… Юрский настолько исчерпал самую суть их характеров, настолько просветил их рентгеновским лучом своего искусства, что уже не важно, не имеет значения, что станется с ними.

Писавшие о Юрском-чтеце не раз отмечали, что он обычно читает произведения, где повествование ведется как бы самим автором. Так, «Евгения Онегина» и «Графа Нулина» он читает от лица Пушкина. Изменяет ли Юрский этому правилу теперь?

Конечно, «Крокодил» — это принципиально новая страница в творчестве Юрского-чтеца. Он впервые обратился к Достоевскому, впервые прочитал с эстрады такое большое прозаическое произведение. А проза требует иных изобразительных средств, иного чувства ритма, чем поэзия. Но индивидуальный и неповторимый почерк Юрского-чтеца, обогащенный новым и трудным материалом, проявился и здесь во всем своем богатстве и глубине.

Сквозь ярко и сочно нарисованные чтецом фигуры персонажей, сквозь весь ход повествования — чем дальше, тем все более отчетливо — проступает мудрый, одновременно ироничный и грустный взгляд автора, донесенный до нас проникновенным искусством большого современного художника: Юрского не интересует сегодня то конкретное пародийно-полемическое содержание, которое обнаруживали в «Крокодиле» современные Достоевскому критики. Артиста волнует прежде всего сатирическая и гуманистическая направленность рассказа, находящая отклик в его душе.

Во все свои актерские работы, будь то в театре или в кино, на телевидении или на эстраде, Сергей Юрский всегда вкладывает частицу себя, своего душевного и вместе с тем очень требовательного отношения к людям, чувства высокой ответственности перед жизнью. Это есть и в его изумительном Викниксоре в фильме «Республика Шкид», и в его неожиданном Остапе Бендере, и в его новой актерской работе — человеке с чистой совестью Викторе Франце из «Цены» А. Миллера. Это есть и в его исполнении «Крокодила» — ведь за монстрами из этого рассказа, как бы доказательством от противного, актер дает нам возможность увидеть и глубоко почувствовать гуманистический идеал истинного человека.

Из концерта «Петербург». 2015, Зал имени Чайковского.