Из программы «Свобода границ не знает». К 85-летию Сергея Юрского.

https://sergeyyursky.memorial/периодика-1998-2019/2019-публикации-и-масс-медиа/2019-2/2020-радио-свобода-к-85летию-сю

Источник- Радио Свобода, 16 марта 2020

По словам народного артиста СССР Олега Басилашвили, он познакомился с Сергеем Юрским в конце 50-х, когда оба они пришли работать в БДТ.

– Нас посадили в одну гримерную – вместе нашим другом, талантливейшим Анатолием Евлампиевичем Гаричевым, большим художником, который свой художнический дар принес в жертву артистическому. И еще тогда я заметил в Сереже некую необычайность. Все мы молодые, у всех у нас романы, начало жизни, но Сережа чем-то отличался, а уж когда он стал играть главные роли, мне стало ясно, что наш друг – это большой и необычный артист.

Он всю жизнь искал то, что помогло бы ему на сцене сделать так, чтобы зрительный зал вдруг понял то, что пока еще понимает только он один. Поэтому роли у него различаются не только характерностью – там молодой, здесь не молодой, там танцует, здесь не танцует – а разными стилями поведения. Допустим, в “Беспокойной старости” по пьесе Рахманова он играет старого академика, это глубокое и точное реалистическое существование артиста на сцене. А в “Карьере Артуро Уи” по Бертольду Брехту, где он играет Дживоло, прообраз Геббельса – это совершенно иная пластика, иная речь, иная мимика, он отдаляется от своего образа на километры и говорит – посмотрите, какая гадина тот, кого я играю! Поиски подхода к этим ролям вызваны желанием накоротке договориться со зрителем, найти наиболее точный путь к его сердцу. А завтра будет иная пьеса и иной путь – он был вечно ищущий человек. Эти поиски отличали его от очень многих и сближали с такими людьми, как Шемякин, Бродский, Эткинд. И не потому, что они были популярны в андеграундной среде, а потому что они были свободны. Вот я думаю – почему именно Бродского осудили на тюрьму и ссылку, ведь у него в стихах ничего плохого про советскую власть? А потому что он был свободным внутри человеком, это была та самая тайная свобода, о которой Блок пел вслед за Пушкиным, и этой тайной свободой владел Сережа Юрский. Поэтому он был так ненавидим управляющими нашей жизнью, в том числе господином Романовым – именно эта свобода не давала Романову (первый секретарь Ленинградского обкома партии. – СР) спать спокойно, именно она сподвигла его на то, чтобы запретить Юрскому выступить с концертами, по радио, по телевидению – где-либо, кроме театра. Именно этой внутренней свободы они так боялись тогда, именно ее многие из них боятся и сегодня. Вот что такое Юрский. Когда у меня бывала возможность столкнуться с вышестоящими людьми, я спрашивал – в чем его вина, почему такое отношение? И каждый раз – кривая улыбка и ответ: хе, а вы у него сами спросите. И больше ничего. И в результате он был вынужден покинуть город, в котором родился и работал.

– Вы считаете это основной причиной?

– Да. Его разногласия с Георгием Александровичем Товстоноговым – это полумиф. Они были, конечно. Он ведь вел с ним детальную переписку, хотя они и виделись каждый день в театре. Наверняка Сережа высказывал какие-то мнения, отличающиеся от мнения Георгия Александровича, и, несомненно, у Товстоногова, создавшего уникальный театр, была некая ревность к Юрскому-режиссеру. Я был у Товстоногова в кабинете, Юрский при мне подал заявление об уходе. Георгий Александрович был черный, как рояль – он ведь боготворил Юрского как актера, мечтал ставить с ним булгаковского “Дон Кихота”. Уход актера Юрского был для него трагедией, он был готов сделать все, чтобы Юрский мог жить и работать в Москве и приезжать хотя бы на два спектакля в Петербург. Но заявление об уходе было вызвано отношением к Юрскому городских властей. У него был человек, который его поддержал – его замечательная подруга, товарищ, друг, жена Наташа Тенякова, она поехала за ним, она всегда была рядом, и это ему очень в жизни помогало.

– Олег Валерьянович, вы всегда были активны и в общественной жизни, а Юрский?

– Он выходил по призыву Гайдара к Моссовету, когда была опасность коммунистического реванша, и Смоктуновский там был, и другие мои товарищи. Его конкретных политических высказываний по поводу каких-либо событий я не помню – если они и были, то приобретали саркастически-юмористическую форму. В 90-е годы всем нам казалось, что все просто: есть власть, КПСС, которая тормозит развитие страны. Стоит ее убрать, и к власти придут честные порядочные люди, развяжут руки хозяйственным людям, и те начнут сеять, строить заводы. Думаю, что Гайдар и Ельцин в какой-то степени были идеалистами, потому что многие из тех, кому развязали руки, бросились этими руками воровать или устраивать личное благополучие. Мы с Сережей на эти темы не говорили, но мне кажется, у него было в этом отношении подавленное настроение. Но главное, что его убивало, это состояние современного театра. Я с ним говорил незадолго до его смерти по телефону, и последняя фраза, которую я от него слышал, была такая – “Что ты мне говоришь о театре? Театр умер, театра больше нет. И никогда больше не будет в нашем с тобой понимании”. Так он сказал и добавил: “И в этом есть часть нашей общей вины”. Он имел в виду поветрие, которым, как оспой, больно наше театральное искусство – это попытка не выявить суть произведения любыми художественными способами, а показать самого себя – насколько ты оригинален и смел, это та чума, которая поразила наши российские театры. Да и не только наши, я был в нескольких русскоязычных театрах Грузии – куда там нашим!

– Наверняка в вашей совместной жизни были и какие-то смешные эпизоды…

– Мы играли в спектакле “Иркутская история” по пьесе Арбузова, пьесе полуфальшивой, мы там играли людей будущего, принимающих участие в жизни героев, и сидели на таком вращающемся круге вроде торта, иногда он поворачивался и заслонял нас от зрителей, и мы могли свободно общаться. И вот, в один из таких моментов он мне шепнул – знаешь, Бас, я скурвился. Я говорю – каким образом? Он говорит – я купил холодильник. – И он говорил совершенно серьезно – покупка холодильника артистом, который играет в пьесе Розова “В поисках радости” героя, рубящего новую мебель отцовской шашкой, – это было для него шагом к канарейкам:

Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните —
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!” (Владимир Маяковский)

Как ему казалось, это был компромисс быта и свободы, во имя которой он существовал. А потом, наоборот, он стал ездить на работу на машине – это был такой протест против превосходства начальников: вы ездите – я и буду ездить, пошли вы! Вот таков был Сережа Юрский. А однажды мы вместе – я с женой и он с женой – поехали в Коктебель отдохнуть. Так он вставал в 5 утра, шел один на какую-то гору, сидел там и разрабатывал план постановки “Мольера”. Часов в 10 он возвращался изнуренный, ложился, закрывался почему-то кожаным пальто и спал. Мы его будили и звали купаться, он говорит – оставьте меня в покое. А проснувшись, тащил нас на ту же гору и заставлял читать Пастернака “Спекторский”. Ей-богу, сидеть на сухой горе, когда внизу плещется море, и читать вслух из-под палки “Спекторского” не хотелось – раза 2-3 мы это почитали и бросили. Такой вот был человек. Такая вот была в него встроена творческая пружина.

С уходом Сережи огромный клок моей жизни оказался вырван. И меня начинает раздражать все вокруг, особенно в театре – потому что оно противоречит тому, к чему был устремлен Сережа. Хотя сам он в своих поисках сделал немало для того, чтобы театр пришел в такое состояние, такой вот парадокс.


Из книги Олега Басилашвили «Неужели это я, господи?…» Эксмо, 2016

Гримерная, где сидели три человека – Гаричев, Юрский и я, была большой, с низкими боярскими сводами, двумя крохотными окошками, с большим старинным диваном и тумбочкой, на которой красовалась скульптура с надписью «Невинность» – изделие времен петербургского Серебряного века: девичья головка с невинно опущенными долу глазками, зеленовато-серая. 

Все своды пестрят разноцветными подписями. Наши гости, вставая на стул, расписывались на потолке специально приготовленными кисточками. 

А гости были со всего света! Театр был знаменит. Наряду с Таганкой, «Современником», эфросовской труппой он был одним из передовых театров Союза, да и Европы, пожалуй. В него всегда стремились зрители, кое-кто даже для престижа. 

Вообще-то вначале Толя Гаричев, прекрасный артист и талантливый художник, предложил «сваять» во дворе театра Памятник неизвестному актеру. («О! Я заслужил памятник при жизни!» – воскликнул Боря Лёскин, впоследствии эмигрировавший.) Идея была подхвачена нами, но уперлась в технические трудности. Тогда он предложил расписать своды нашей гримерной наподобие Сикстинской капеллы, и эта идея долго владела нами, но постепенно переродилась в расписывание потолка автографами гостей. Чьих только подписей не было на потолке! 

От моего педагога Массальского (он вошел за кулисы с громким возгласом: «Где здесь гримерная артиста Басилашвили?» А играл я ничтожную роль Малберри в брехтовской «Карьере Артуро Уи». Мой педагог таким образом хотел меня поддержать) – до великого Шагала, который на нашу просьбу нарисовать что-нибудь на потолке сказал, что вам, дескать, молодые люди, это будет слишком дорого стоить! Правда, на портрете, быстро набросанном Толей, он подправил свой нос, чем Толя впоследствии очень гордился… От тогда еще опального Солженицына до Артура Миллера. Лоуренс Оливье, Сартр, Симона де Бовуар, маршал Жуков, Аркадий Райкин, Эраст Гарин… Господи, да чьих только автографов нет на этом потолке!.. 

Многие «самозванцы» пытались поставить свою подпись, войти в общество избранных – ан нет! – мы проводили тщательный отбор! 

Наша троица первая поставила свои подписи. Товстоногов увидел наше художество, засопел, взял кисть и крупно расписался. И пошло, и поехало… 

Стена с автографами в кабинете Любимова на Таганке в Москве – это уже вторично, это они с нас взяли пример. 

Наша троица жила дружно. Казалось, так будет всегда… 

Лидером в нашей гримерной, несомненно, был Юрский. Он был лидером всей театральной жизни Ленинграда. Его роли – Чацкого, старика в «Я, бабушка Илико и Илларион» Думбадзе, профессора Полежаева в «Беспокойной старости» Рахманова (отнюдь не сладостного апологета советской власти, каким сыграл его в кино Черкасов), Виктора Франка в «Цене» Миллера, Джузеппе Дживолла в «Карьере Артуро Уи», Тузенбаха в «Трех сестрах» – выделялись на общем театральном фоне не только ярким талантом и мастерством. Было в них нечто, что ставило Сергея в один ряд с людьми, которых я называю «общественными ориентирами» – некий второй или третий план, порождаемый твердой, бунтующей гражданской позицией. Это вызывало восхищение одних и зависть и недоброжелательство других, очень многих. 

Конечно, тот актерский клуб, в который превратилась наша гримерка, обязан своим рождением именно Сергею. Славные люди приходили сюда: Павел Панков – неторопливый, мудрый; Борис Лескин – острый, саркастичный; Миша Данилов – человек с энциклопедическим кругозором, гоголеман (томик прижизненного издания Гоголя был у него всегда с собой, в специально пришитом кармашке); Вадик Медведев – красивый, добрый, – да всех и не перечислить. Каждый вносил свою ноту в компанию, и было счастливо, хорошо. 

Сережа одним из первых среди нас начал сниматься в кино на «Мосфильме», привозил из Москвы песни дотоле неизвестного нам Окуджавы. Научился играть на гитаре и пел, пел… Читал стихи, и свои тоже. В Доме актера был, если не ошибаюсь, его первый исполнительский опыт – он читал «Случай в Пассаже» Достоевского. А я, каюсь, не придав значения этому событию, пошел в буфет и просидел все время Сережиного выступления за графинчиком, чем, конечно, обидел Сергея, и до сих пор мне очень стыдно… 

На мой взгляд, нет сейчас мастера, подобного Юрскому, который мог бы с таким блеском играть моноспектакли, подобные Сережиной «Сорочинской ярмарке» и другим. Это не просто «художественное чтение», но каждый раз яркое действо, рожденное талантом не только актера, но и умного, четкого режиссера Юрского… 

Мы сочиняли пародии на оскомину набившие фальшивые «Последние известия» на радио. 

Интонация укоряющая:

 – Союзу советских художников требуются советские художники! Обеспокоенная:

 – Заводу «Электропульт» срочно требуются электропульты! 

Интонация ликующе-объективная:

 – Под Ленинградом открылся новый однодневный концлагерь. Уже в первые дни его посетили рабочие, колхозники, много интеллигенции… 

С радостной улыбкой: – Открылась первая очередь дерьмопровода Москва – Ленинград. Первый секретарь обкома партии товарищ Романов перерезал алую ленту, и первые тонны московского дерьма хлынули на широкие проспекты нашего прекрасного города… 

Захаживали к нам и старики-мастера Полицеймако, Копелян… 

Это моему экспромту Ефим Захарович, заглатывая ус, беззвучно до слез смеялся: 

Проказница Мартышка, 
Осел, Козел и косолапый Мишка 
Затеяли сыграть квартет. 
Их вызвали в Центральный Комитет… 

Толя Гаричев вдохновенно писал на картоне гуашью великолепные портреты наших артистов. Должен, положа руку на сердце, сказать: ни одному из известных мне художников не удавалось так точно схватить характеры и внешний облик Шарко, Лаврова, Юрского, мой… 

Я читал стихи, и Сергей первый посоветовал мне выступать с чтением на эстраде. Значительно позднее я воспользовался его советом, и это стало второй любимой моей профессией. 

Так что – видите? – этакий салон искусств, а не гримерная, этакое «Стойло Пегаса»… 

Наиболее ярок был, конечно, Сережа, и, повторяю, это не давало покоя многим неярким товарищам.

– И чего ради он выпендривается?! – осуждающе говаривали они. 

К сожалению, мимо меня проходило многое из того, что трогало Сергея и питало его душу. Бродский, Шемякин и многие из этого круга были знакомцами Сергея, они взаимно обогащали друг друга, а я лишал себя всего этого, прежде всего из-за зацикленности на своих личных проблемах, на себе самом… Был, видимо, ленив и нелюбопытен. 

Сережа с энтузиазмом воспринял и воплотил на сцене то новое, что пришло к нам с появлением в БДТ польского режиссера Эрвина Аксера. Эрвин, ставя пьесу Брехта, требовал актерского существования в новой, подчеркнуто яркой стилистике, требовал «отчуждения» брехтовского, и наиболее ярким апологетом этого нового метода стал Юрский. Многие считали это «отходом от славных традиций русского театра», «предательством основ». Насколько легче сидеть сложа руки и пользоваться уже наработанным, чем пытаться идти дальше, искать новые пути… А те, кто не успокаивается, ищет – как они раздражают, мешают жить, ненужно бередят совесть. 

Так что же заставляло толпы поклонников после спектакля ломиться в нашу гримерную, прежде всего к Юрскому, жаждать поставить свой автограф на потолке? Что притягивало актеров нашего БДТ в нашу гримерную? Что объединяло всех? 

Убежден: объединяло, притягивало в первую очередь ощущение внутренней свободы, исходящей от Сергея; свободы, позволяющей ему быть критичным, независимым, не испытывать ужаса перед различными «табу», искать, ошибаться, находить. Ему тесен актерский плацдарм – он идет в режиссуру, ставит «Фиесту» Хемингуэя сначала в театре, потом на ТВ, ставит «Мольера» Булгакова на сцене БДТ, свой самый знаменитый спектакль «Фантазии Фарятьева» на малой сцене.