З.Владимирова. Из статьи «Прошло незамеченным». Журнал «Театр»,1988 №3

…И вновь я возвращаюсь к послепремьерным превращениям спектаклей, вполне обсужденных в прессе; их изменчивость, иногда очень скорая, зависит от многих причин, и уж безусловно — от ввода на центральную роль, что может или низвести их с достигнутого уровня, или окончательно прояснить их замысел.

Вместо болеющего Р. Плятта Посетителя в «Последнем посетителе» В. Дозорцева (Театр имени Моссовета) с недавних пор играет С. Юрский.

Для меня это стало открытием. Открытием того, что вмещает в себя образ, вполне, казалось бы, понятый, разгаданный обоими столичными исполнителями, — только что упомянутым Пляттом и А. Пашутиным в Театре имени М. Н. Ермоловой, даром, что их герои ни в чем не похожи друг на друга. Об этом стоит сказать несколько слов, чтобы стало ясно, что нового внес в понимание роли Юрский.

Посетитель, выпестованный Пляттом, чье исполнение было и точным и мастерским, нависал над теми, кого он призван был обличить в неправедности, как неотвратимость, рок, судьба. Может быть, в кабинете замминистра и не было никакого посетителя, словно хотел сказать актер, это заговорила последняя инстанция — совесть, явившаяся сюда, чтобы призвать к ответу тех, кто ее утратил. Есть похожая пьеса у Пристли — «Инспектор пришел», там тоже инспектор был и его не было, к финалу герои догадывались о том, что они сами судили себя, оглядывая свою жизнь без обольщений и самооправдания. Вот почему Посетитель, каким он оказался у Плятта, едва начав свое расследование, уже знает его исход, не зависящий от нынешнего случайного поражения. Знает, что ни Казмину, ни его помощнику не уйти от возмездия.

В отличие от этого Посетителя, герой Пашутина если что и знает, так только то, что у него ничего не получится. Человек не от мира сего, нервный, слабый, незатронутый практицизмом века, он заранее чувствует себя бессильным против реального, до зубов вооруженного зла. То, что он предпринял, — отчаянный для ‘него поступок; тем выше цена его мужеству.

В обоих случаях смысл пьесы раскрывается достаточно полно. Но когда сравниваешь одно решение и другое, невольно лезет в голову мысль, что такая резкость рисунка выбрана ради того, чтобы оправдать исключительность предложенной автором ситуации. Словно ни Б. Щедрин, поставивший спектакль в Театре имени Моссовета, ни В. Фокин, руководивший постановкой у ермоловцев (режиссер М. Цитриняк), не поверили, что нечто подобное могло случиться на самом деле: вот так, запросто, войдет человек в кабинет замминистра и предложит ему уйти с поста.

Располагая роль между этими двумя крайними, но «укладывающимися» в параметры пьесы представлениями о дозорцевском Посетителе, Юрский начал с того, что нормализовал поведение своего героя, заставил зрителей поверить, что в его действиях ничего из ряда вон выходящего нет. Не случайно так остро прозвучало в устах актера слово «ходатай», которым 

Посетитель обозначил эту свою деятельность: ясно делалось, что она отнюдь не замыкается на истории с Марусиным и Грановичем,—и до того этот «реставратор» стирал случайные черты с запыленных от времени человеческих лиц, добывал их из-под копоти и возвращал в строй, и в дальнейшем намерен заниматься этим. Так он понимает свой гражданский долг, свое участие в перестройке общества: ему кажется (и это тоже только с приходом в спектакль Юрского обозначилось с такой отчетливостью), что если он, он лично, перестанет делать то, что делает, не будут сломлены механизмы торможения, пока еще достаточно мощные.

«Я только и слышу, говорят: зависит от усилий каждого… Каждый должен быть хозяином… Бороться со злом… Искать резервы… Отдать все свои силы… Каждый должен… Каждый обязан… Я только это и слышу», — вот «зерно» Посетителя, как его понял Юрский. Ввод этого артиста в моссоветовский спектакль сделал особенно уместным его пребывание в сегодняшней столичной афише: он и поныне поспевает за бегом времени, чего не скажешь о ряде спектаклей всего лишь двухлетней давности, которые устаревают буквально на глазах.

Вот почему не только за тем, чтобы вернуть веру утратившему ее Грановичу, приходит на прием к Казмину этот Посетитель, но главным образом ради самого Казмина, которого он считает не утратившим совести. Обратить этому человеку очи «внутрь себя», оторвать его от Ермакова, который, в отличие от Казмина, неисправим, ибо представляет собой прямой продукт коррупции, бюрократизма и застоя, — вот в чем видит Посетитель, сыгранный Юрским, главную свою задачу. И когда это удается (ибо Казмин — Г. Жженов буквально мертвеет на глазах, осознавая всю меру своего падения, меру отступничества от того, что он когда-то считал для себя непреложным нравственным законом), Посетитель покидает кабинет успокоенным. Не поражением, а победой оборачивается для него этот поединок, несмотря на то, что рушится столь хорошо продуманный план, поскольку нельзя допустить, чтобы Ермаков потревожил своим звонком больного Марусина. Он даже не очень спешит, покидая поле боя, не очень расстроен тем, что у него «сорвалось», потому что знает: теперь Казмин сделает все для восстановления доброго имени журналиста Грановича, для того, чтобы тот воскрес для правды и добра.

Это не значит, что Посетителю все дается легко; напротив, Юрский убеждает нас в том, что приступить к своей необычной миссии герою весьма непросто, и он долго медлит, примеривается, прежде чем начать. Подготовленность Посетителя к этому «приему по личным вопросам» (все бумаги собраны, уложены в аккуратную папочку, он в них мгновенно ориентируется, многие аргументы противной стороны им предвидены и встречаются даже с некоторым торжеством) сочетаются в его поведении с внутренним напряжением — он не знает, как в действительности пойдет разговор, какие встречные ходы возникнут. Реплика «Я понял!» то и дело прорезает ткань спектакля — раньше она как-то и не слышалась. Не все актеры умеют это — воспринимать тот или иной поворот собы-‘ тий так, как воспринимают люди в жизни: вот сейчас, впервые, у нас на глазах. Юрский этим владеет, от чего мера правды в спектакле еще увеличивается.

Да, визит сюда, в кабинет замминистра — не единственный, но адски трудный для Посетителя случай вмешательства в чужие дела, ставшие для него своими. Может быть, самый трудный среди тех, которые предпринимает этот рыцарь справедливости, если видит, что она нарушена. Но он не отступит, пока не будет выправлена возникшая кривизна, не обретет естественные очертания то, что было вывернуто наизнанку.

В этом спектакле Юрский решительно отказался от острой характерности, всегда составлявшей его силу как актера. Поиск формы, в прошлом для него обязательный, отступил перед важностью того, что он хотел сказать — и сказал в этой роли. «Нормальность» героя продиктовала отказ от всякой чрезмерности в его обрисовке.

Не хочу утверждать, что спектакль так вырос только благодаря Юрскому, — видимо, вся закладка была верной, но какую-то точку он в нем поставил, что не могло не повлиять на партнеров: и уже упомянутый Г. Жженов (Казмин) и Н. Прокопович (Ермаков) сейчас предельно свободны в своих ролях; человеческое противостояние их героев, поначалу как бы составлявших тандем, нарастает и достигает апогея в финале спектакля, что делает особенно точным его социальный итог. И как они умны, все трое, как много понимают с полуслова, догадываются, что должно случиться, задолго до того, как это произойдет!

А теперь признаюсь, что «Последний посетитель» внес некоторую сумятицу в мое представление о Юрском последних лет, сложившееся перед тем, как я посмотрела этот спектакль. Я снова подорвалась на том же: удавшаяся работа отчасти опрокинула мои критические предположения. Впрочем, одной актерской удачи мало для того, чтобы увериться, что тот, кто ее одержал, совсем «в порядке», — более сложный комплекс правит судьбой художника. И вот о том, как складывается она у Юрского,

Отступление третье и последнее

Пожалуй, для того, чтобы, размышляя о Юрском, поставить вопрос так, как я чувствую потребность его поставить, нужна смелость, не многим меньшая, чем тому Посетителю, которого вывел в своей пьесе Дозорцев,— слишком велик авторитет этого актера для меня. И все же я решусь. Тем более что если это критика, то безусловно «за», а не «против».

Все знают, сколь блистательным было начало. Юрский возник на сцене ленинградского БДТ буквально как феникс из пепла. Прямо со второго курса института шагнул он в сердцевину товстоно- говского репертуара, и последовало его стремительное восхождение по ступеням успеха и мастерства. Почти каждая его роль становилась чем-то «непостижным уму» — не объяснить, как сделано, какое озарение подсказало актеру этот взгляд на образ, о котором с тех пор думалось, что иначе его и играть не стоит. Из спектакля в спектакль — взрыв привычного, удивительность логики, закладка традиции на предбудущие времена (мы это видели на примере Чацкого). Парадоксальность как результат неимоверного сгущения сущности, приближение к тому гротеску, о котором говорил Станиславский, что он дается только гениям. Высокий лиризм при суховатом, графическом стиле игры.

Таким был Юрский у Товстоногова, и тогда об его искусстве не было двух мнений; просматривая прессу, я утонула в .море восторгов,— они звучали везде, начиная с газетных рецензий и кончая развернутыми портретами актера. В Ленинградском Большом драматическом театре он был. в полном смысле слова Протеем. Стояли рядом его патологически изломанный брехтовский Дживола и благородный, в том числе внешне, Чацкий. Исторически сумрачный, никому не доверяющий Генрих IV и по- детски простодушный старый Грузин Илико. Легко уязвимый, предрасположенный к бунту против всего, что сковывает, угнетает личность, Часовников и состоящий в завидном ладу с собой Полежаев. А если вспомнить еще Тузенбаха, Эзопа, Виктора Франка в «Цене», Осипа в «Ревизоре», Адама в «Божественной комедии», картина получится более чем впечатляющей. Недаром тогда говорили: Юрский может все.

Взметнув сразу, взяв высоту с места, он немедленно привлек к себе внимание кино и телевидения, и все его лучшие работы там пришлись на ту же товстоноговскую пору: Викниксор в «Республике Шкид», Маргулиес в фильме «Время, вперед!», как никем другим угаданный Бендер, а на телеэкране— замечательно сыгранный тыняновский Кюхля (в костенеющем теле — парящий дух) и чуть позже — «Евгений Онегин», все восемь глав, по мере чтения актером которых мне открылось, что истинным героем «Онегина» является Пушкин, а не Онегин — обнажилась вся мера дистанции между поэтом и его героем.

Не, берусь судить, что побудило Юрского уйти от Товстоногова, в высшей степени его режиссера,— какая-то стесненность творческая, тупик отношений, потребность собственного пути или что другое, только трещина пришлась уже на 70-е годы, когда Юрский стал играть реже и новыми для него оказались по преимуществу роли в собственных спектаклях (Фарятьев, Мольер). А в конце десятилетия он покинул БДТ и объявился в Москве, в Театре имени Моссовета, в том же качестве, что напоследок у Товстоногова,— сам ставлю, сам у себя играю, занимая ведущее, но несколько сепаратное положение в труппе. Так начался обратный счет судьбы.

Если откинуть на время только что возникшего Посетителя, который несколько путает карты, придется, как ни грустно, признать, что сегодня Юрский уже не тот, каким был в Ленинграде: ушла необъяснимость его творческих свершений — они вполне объяснимы сегодня, и если раньше нельзя было Юрского прогнозировать, то теперь прогнозировать, пожалуй, и можно. Как режиссер он совсем не уникален, а как актер — и это, видимо, самое важное — нуждается в режиссере более сильном, чем он сам. Подтвердилась печальная закономерность: уходящие от Товстоногова •— теряют.

Нет, Юрский не держит паузы — ив Москве его жизнь лишена пустот: он ставит, играет, ездит по всей стране с концертами, готовит новые программы и дает интервью. Паузы нет — и она тем не менее ощущается: любого другого на его месте можно было бы считать благополучным, но если мерить Юрского Юрским, ответ напрашивается неутешительный. Шум вокруг его имени заметно поутих, его работы перестали быть предметом пристального общественного внимания. А ведь здесь, в столице, если иметь в виду широкого зрителя, репутацию надо было завоевывать заново, и уже подрастает поколение, которое не знает, что такое Юрский. Огорчительно, но факт: в течение всего московского периода тенденции к росту не было этим художником проявлено.

Около девяти лет работает Юрский в Театре имени Моссовета, и за это время он выпустил четыре спектакля. Всего четыре, из которых один — «Похороны в Калифорнии» Р. Ибрагимбекова — практически не пошел, а три остальных в репертуаре театра погоды не сделали. То есть он со всем этим справился, но как Юрский ли — вот вопрос.

Уже в «Теме с вариациями», первой постановке Юрского после ухода из БДТ, ощущался как бы не вполне чистый звук, выдавало себя стремление растворить проблематику алешинской пьесы, из-за которой ее, надо думать, и взяли, в реминисцентных вставках из «похожей» классики; но были там Р. Плятт и М. Терехова (как раз не Юрский, весьма скромно, «не высовываясь», сыгравший Игоря Сергеевича), которые внесли в спектакль поэзию и трепетность, показали, что такое внутренняя культура и как она влияет на человеческие отношения. Этого особого, своего мира, мира данной пьесы, уже не было в спектакле «Правда — хорошо, а счастье лучше», затейливом, пестром, тяготеющем к комедии положений, где народность Островского уступила место фольклорной росписи под нее, а сам Юрский в роли Грознова продемонстрировал уйму игровых приемов, не оттенив, однако, доброты и сердечности старого «ундера», не расслышав щемящей ноты в том, что ему некуда преклонить голову.

До «Посетителя», куда он вошел лишь в начале сезона 1987/88 года, Юрский поставил пьесу Ж- Ануя «Орнифль, или Сквозной ветерок» и в возобновленной им в новом составе «Теме с вариациями» предстал как исполнитель роли того самого Дмитрия Николаевича, которого раньше играл Плятт.

Об «Орнифле» судить не мне: это спектакль недавнего времени, о нем, может быть, еще скажет свое слово критика (но если верить тому, что уже опубликовано, события и тут не произошло). Отмечу только, что Юрский решительно двинулся в этом случае от Ануя «черного», мизантропически смотрящего на буржуазное общество, к «розовому» циклу пьес писателя, строя спектакль как салонную комедию, а из центральной роли, сыгранной не без блеска и напомнившей о прежнем Юрском, изгнал присущее герою богоборческое начало, дух отрицания и сомнения, ему свойственный; остался стареющий селадон, Дон Жуан для бедных, помаленьку пробавляющийся развратом.

Что касается «Темы с вариациями», то и то хорошее, что к ней привлекало ранее, теперь заметно поубавилось. Нет обаятельной старомодности Плятта, застенчивости запоздалого чувства, осветившего «закат печальный» героя, достоинства, с которым он нес свое вопиющее одиночество. Из всего этого Юрский берет лишь понятное возмущение порядочного человека непорядочным поведением своего младшего коллеги; тоже важно, но мало для создания индивидуального образа. Индивидуального — пишу это и сама удивляюсь: о Юрском ли идет речь?

И словно специально для того, чтобы напомнить, что такое Юрский в чистом виде, без накипи времени, на телевидении вновь был показан фильм М. Швейцера «Маленькие трагедии», где он сыграл Импровизатора в «Египетских ночах». И что же это был за Импровизатор — царственный в своем нарочитом подобострастии, высоко вознесенный над разряженной толпой, явившейся сюда, чтобы снизойти до его искусства, поэт «милостью божией», чей дар прямо-таки кричит о себе с экрана, чьи импровизации, рожденные не без усилий (мы видим, чего стоит ему собраться на них), потом льются свободно, парят в поднебесье, как бы не предназначенные для тех, кто им внимает. Заставить поверить, что у нас на глазах творится неведомый шедевр, очень трудно,— Юрскому это удается. Былому Юрскому, не тому, каким он стал — или казался до встречи с пьесой Дозорцева.

Честно говоря, до уровня Импровизатора Посетитель Юрского не поднимается. Хорошая работа, но не более: то, что он сделал на этот раз, важнее для спектакля в целом, чем для его собственной судьбы. И все же хочется считать это выступление симптомом перелома, каким-то сдвигом в сознании художника, который, коль скоро он художник такого масштаба, не может быть полностью доволен собой, доволен тем, как он о себе заявляет в последние годы. Подлинный Юрский, если не объявился, то, по крайней мере, проглянул в «Последнем посетителе» — не потому ли, что работал не сам с собой, поминутно отвлекаясь на общие задачи постановки, но с режиссером, одним из главных достоинств которого является умение добиться от актера максимума его выразительных возможностей? И не путь ли это для Юрского: ставить спектакли, если хочется ставить (право такое у него есть), а играть, опираясь на помощь тех, кто может подсказать, чего не хватает в образе, проконтролировать предпринятый актером поиск? Или один из путей; найдутся, надо думать, и другие, чтобы вернулось все, чем мы так дорожили когда-то. Что до меня, я твердо верю, что мы еще встретимся с феноменом Юрского, одного из первой десятки актеров нашего времени.            ,