(раздел находится в работе)

2002 Сергей Юрский в фильме Натальи Серовой «Судьба Онегина»

Телевизионные фильмы:

1965 А.Пушкин. Граф Нулин  https://youtu.be/CLuKKhvpf6o

1967, 1999 А.С.Пушкин «Евгений Онегин»

1974  А.Пушкин. Домик в Коломне https://youtu.be/DoqdYsW5fjM или вариант с комментариями https://ok.ru/video/998033394334

В концертных программах:

А.Пушкин/М.Цветаева Бесы 

  • 1987 отрывок из концерта в честь Аркадия Райкина  https://vk.com/video3615524_164160026
  • 1999 «Пушкин и другие». Выступление Сергея Юрского на сцене Донецкого музыкально-драматического театр им. Артёма. 1 отделение: https://youtu.be/HusqTgqYqhM
  • 2016 Культурно-просветительский центр «Дубрава» имени протоиерея Александра Меня https://youtu.be/Mh38ffls3Sg· 

Сцена из «Фауста» 

  • 1999 «Пушкин и другие». Выступление Сергея Юрского на сцене Донецкого музыкально-драматического театр им. Артёма. 1 отделение: https://youtu.be/HusqTgqYqhM

«Евгений Онегин» 6-я глава (дуэль)

Евгений Онегин. Финал 2 главы 

  • 1999 «Пушкин и другие». Выступление Сергея Юрского на сцене Донецкого музыкально-драматического театр им. Артёма. 1 отделение: https://youtu.be/HusqTgqYqhM
  • 2013 концерт «Знакомое незнакомое»в Центральном Доме Актёра (Канал «Культура») https://www.facebook.com/YURSERG/videos/1436683826474038/

Домик в Коломне

А.Пушкин/Э.Парни К друзьям


Аудиозаписи


Сергей Юрский о Пушкине:

«ПУШКИН ШИРОК И ЩЕДР» «ЛИТЕРАТУРНАЯ РОССИЯ», №. 27, 4 ИЮНЯ 1971 г. 

—Стремление чтеца превратить свой вечер во встречу не только с произведениями поэта, но и с самим поэтом — вполне естественно. Естественно это и для меня. Даже обязательно. Но я не стараюсь «играть» на эстраде Пушкина, создавать иллюзию присутствия поэта.

Я стремлюсь создать иллюзию, будто пушкинская поэзия рождается здесь, в присутствии слушателей. Для этого мне надо представить себе душевное состояние, даже физические движения поэта, когда он писал произносимые мной строки. Мне легко фантазировать, потому что я очень пристрастен к Пушкину, он мне необыкновенно интересен. Я поздно пришел к поэзии и оттого плохо воспринимаю отдельные небольшие стихотворения. В них я ощущаю слово и его красоту, но не улавливаю самого поэта. Из коротких стихов я читаю только «Осень». Я беру вещи подлиннее… «Онегина», «Графа Нулина».

Мне кажется, что сон Татьяны и именины Пушкин писал ночью, иногда подходя к окну и прижимаясь лбом к стеклу… «Графа Нулина», одну из самых «легкомысленных» его вещей, Пушкин писал, когда ему было грустно… Последнее подсказано не только моей интуицией:            я бы мог это доказать текстуально.

Я увлекался пушкиноведением, но сейчас отбросил научные книги: почувствовал, что в какой-то момент они стали мне мешать. Беру только поэзию Пушкина… и свою фантазию. Подробное знание фактов биографии приближает ко мне Пушкина-человека и затрудняет общение с Пушкиным-поэтом. Для общения с поэзией Пушкина мне очень важно сохранить за собой право на фантазию. Без фантазии нет любви, а значит, нет и творчества. Пушкиноведение приобщало к фактам биографии конкретного человека. Во мне поселился ученый-цензор, который одергивал меня: «Пушкин так не мог…» Надо было либо посадить на златую цепь мое воображение, либо «уволить цензора». Я предпочел последнее.


1977 Стулья (из книги «Кто держит паузу)»

Все началось с Пушкина.

«Графа Нулина» я выучил еще в институте — на спор, за один вечер, чтобы доказать, какая у меня память. Прочтя его всего один раз на занятиях по сценречи и не стяжав с ним большого успеха, я перестал думать о нем, так как вообще испытывал неприязнь к художественному чтению. Но, на мое счастье, текст отложился где-то в глубинах сознания и пролежал там семь лет.

Получив роль Чацкого, готовясь к активным осенним репетициям, во время летнего отпуска я поехал в Пушкинские горы — напитаться усадебной атмосферой начала прошлого века. Святогорский монастырь и могила Пушкина, которая видна из окна номера маленькой сельской гостиницы, пятикилометровый путь до Михайловского сперва лесом, потом полем, через деревню Бугрово и опять лесом — уже по приусадебной территории. Скрипучий Михайловский дом, в то время еще не осажденный таким количеством экскурсантов, как теперь. Только что реставрированный и открытый дом Осиповых в Тригорском — светлый, просторный, на высоком холме. «Онегинские» скамейки, так хорошо известные по рисунку Серова. Шум старых, еще при-пушкинских деревьев, перестук дятлов, тишина. Все это настраивало на какой-то особый, расслабленный, совсем не рабочий лад. Роль не училась, а мысли не рождались. Взятый с собой специально для прочтения «на натуре» «Онегин», ни разу не открытый со школьных времен, и здесь как-то не открывался. Я сидел на берегу Сороти, тыкал палкой в песок и смотрел на воду. Дважды встречал в лесу высокого однорукого человека. Человек шел быстрым шагом, поглядывал по сторонам. Потом резко сворачивал стропы, подбирал брошенную кем-то бумажку, окурок, нес к ближайшей урне, выбрасывал и стремительно шел дальше. Я догадался, что это Гейченко — директор заповедника, человек, о котором рассказывали легенды. В день моего отъезда мы познакомились. Его деятельный настрой, сочная красивая речь, необыкновенно обаятельный тембр голоса и, главное, иронический блеск глаз и веселость — произвели на меня необыкновенное действие. С меня слетела несколько чопорная уважительность к классическим местам, и вдруг все стало нравиться радостно и по-живому. Я впервые открыл 87 «Онегина» и попросил Семена Степановича что-нибудь написать на книге. Он написал: «Приезжайте в Михайловское, не забывайте его» — и подписался совсем в онегинском размере: «Хранитель пушкинской деревни».

На обратном пути в автобусе и в поезде я начал читать «Онегина», и он стал для меня простым-простым, каждая новая строфа желанной — все окрасилось светлой, связующей времена гейченковской интонацией и легло на гейченковский тембр.

Эта краткая встреча была очень важным поворотом в моей творческой жизни — впервые захотелось читать со сцены стихи. Пожалуй, это и был толчок, нужный для работы над Чацким, которого я тщетно искал в уединении и в картинах природы.

(В скобках замечу, что той же осенью я сделал еще одну попытку прямой гальванизации ощущений. Семену Степановичу, с которым мы очень подружились впоследствии, я никогда об этом не рассказывал, но теперь, за давностью лет, — можно. Я приехал в Пушкинские горы в ноябре, в самую распутицу. Гейченко был в отъезде. Некто из моих новых друзей (кто — сохраню в тайне), в нарушение всех музейных правил, дал мне ключ от Тригорского, и я решил провести там ночь в одиночестве. Я сел в подлинное кресло, за подлинный стол, зажег подлинные свечи и открыл подлинные книги. Холод был ужасный. Дом был реконструирован как летний. Руки у меня застыли, и я никак не мог их отогреть. Я пил коньяк и заедал его смерзшимися пирожками. В час ночи выпал первый снег. Я вполне понимал, что все это должно выглядеть романтично и красиво — один, в Тригорском, ночью и первый снег. Но мне было не до романтики. Выбивая дробь зубами и согревая руки беспрерывным трением, я бегал из угла в угол и проклинал свою затею. Пил, пьянел и замерзал. Этот эксперимент не дал ничего, кроме чудовищной простуды. Я еще раз убедился, что натуральные условия не дают толчка фантазии.)