«Страстной бульвар, 10», 30/03/2025, стр 134-140  strast10.stdrf.ru. 

16 марта ему исполнилось бы 90 лет.

«Поэт в России больше, чем поэт»… В приложении к Юрскому следует перефразировать: «Артист в России больше, чем артист».

Вот уже шесть лет прошло после его ухода, а кажется, что еще вчера… Он столько лет был с нами, что привыкнуть к его отсутствию не получается. Конечно, кино и телевидение несколько сглаживают остроту переживаний. Слава богу, на экране Юрский жив — и в фильмах, и в телеспектаклях, и когда читает «Онегина», и в старых записях товстоноговских спектаклей. И все же его не хватает, потому что от него постоянно исходила творческая вибрация. Не только роли и книги… Важна была его реакция на то или иное событие, участие в жизни.

Помню, как переживали в Питере, когда он уехал в Москву. Это была катастрофа. По нынешним временам никого, что называется, не колышет, если артист живет в одном городе, работает в другом, а то и за тридевять земель. Москвичи руководят питерскими театрами, артисты катаются на «Сапсане», как на метро. А тогда, в конце 1970-х, БДТ лишался не просто лучшего артиста, а органической части, чего-то базисного, без которого театр зашатался. Конечно, отчасти мы понимали, что городское начальство под Юрского копает. Он был под надзором, слишком независим, слишком любим диссидентами… Все это предшествовало разрыву с родным городом.

Мы, зрители, без него осиротели. Но страшно было и за него: не потеряется ли в столице? Не утратит ли запал? Наверное, ошибались, представляя его Чацким, у которого выбита почва из-под ног. Вспоминали Татьяну Доронину, которая на московских сценах была уже не та… Не всем дано прийти в себя после подобного стресса…

Юрский оказался сильнее многих. Одно за другим следовали доказательства крепости духа и глубины натуры. Написал повесть «Чернов», дебютировал в кино как режиссер с фильмом «Чернов/ Chernov». С места в карьер внедрился в плотную и не слишком гостеприимную столичную художественную жизнь. Заявил о себе как о суверенной творческой личности, не подлаживаясь ни под кого и не прогибаясь.

Мы из Петербурга ревниво наблюдали за этим процессом. Горевали по поводу обездоленного БДТ, пытавшегося зализать раны, сравнивали, вспоминали…

Двадцать один год в БДТ — огромный кусок жизни. Его не вычеркнешь, не сотрешь из памяти. Да никто и не согласится что-то стирать и забывать. Тем более что и для Сергея Юрского, и для его публики это были годы счастья.

Впервые я увидела этого артиста на сцене БДТ в начале 1960-х. Потрясения и откровения случились позже — когда дело дошло до Чацкого. А сначала был спектакль «Машенька» — мой первый поход в театр на Фонтанке. Наверное, ничего особенного. Пьеса того времени, добротный реалистический спектакль, в котором больше других запомнились Нина Ольхина — виолончельная во всех отношениях; симпатичная Машенька (юная артистка А. Федеряева) и ее школьный товарищ — совершенно выбивающийся из стайки одноклассников парень, нескладный, с хрипловатым, срывающимся голосом, угловатый и неуместный. Его играл студент Театрального института (так было помечено в программке) С. Юрский. Он не поразил меня в самое сердце, но удивил и запомнился.

До сих пор в моем архива хранится программка. Не специально берегла, просто осталась среди старых бумаг. Поставил ту «Машеньку» начинающий режиссер Игорь Владимиров. А Юрского, как опять же, позже выяснилось, надо было запомнить по дебюту: в спектакле «В поисках радости» он сыграл Олега. Ко мне этот артист возвращался окольными путями. Далеко не всегда удается распознать актера от роли к роли, поступательно, шаг за шагом наблюдая его «творческий путь».

Сразил наповал Чацкий. Ворвался и на сцену, и в размеренную ленинградскую театральную жизнь со всем пылом юности, задыхающейся от эмоций и до обморока потрясенный толпой монстров, его окруживших. Если декабристы разбудили Герцена, то Товстоногов с Юрским — театр 60-х, который мгновенно стал интеллектуальным центром города.

В те годы нам очень помогало телевидение. Ленинградский телевизионный театр был на пике заслуженной популярности. С утра артисты репетировали в своих театрах, с трех часов дня — снимались на улице Чапыгина. Там можно было увидеть весь цвет — и маститых, и начинающих. Там вершились актерские судьбы, да и личные — тоже. Для Сергея Юрского и Натальи Теняковой судьбоносной стала «Большая кошачья сказка» по Карелу Чапеку. Снимал спектакль Давид Карасик, который чрезвычайно гордился тем, что открыл эту пару «для народа». За игривой чешской сказкой последовал спектакль для интеллектуалов — «Смуглая леди сонетов», где у Юрского была роль Шекспира, а затем, как из рога изобилия: Кориолан, принц Наполеон, Пушкин и многие-многие другие. Черно-белый телевизионный театр 60-х фонтанировал всеми цветами радуги. А у Сергея Юрского именно с этой ступени началась линия длиною в жизнь — его персональный литературный театр. От «Домика в Коломне» и «Евгения Онегина» до вечеров прозы и поэзии, совершенно не похожих на выступления маститых асов художественного слова.

Роли в БДТ тоже шли (бежали! летели!) одна за другой. «Горе от ума» дало такой мощный толчок артисту, что свой мара фон он рванул как спринтер — на предельной скорости. Каждая роль — бриллиант. Тузенбах, Эзоп, Дживола, профессор Полежаев, Виктор Франк… Даже Адам в «Божественной комедии». Этот забег не мог не насторожить городское начальство. Переполох начался прямо с эпиграфа к спектаклю «Горе от ума»: «Догадал меня черт с умом и талантом родиться в России…» — Пушкин не угодил! У чиновников шерсть дыбом и ушки на макушке! Партийное начальство и КГБ, взявшись за руки, контроль усилили, эпиграф сняли и принялись глядеть в оба. Недреманное око шаг за шагом фиксировало: «Фиесту» с Михаилом Барышниковым на ЛенТВ, «Римскую комедию» и ту же «Фиесту» в БДТ, фильм Эльдара Рязанова «Человек ниоткуда», стихи Иосифа Бродского в концерте, встречи с Солженицыным и дружба с Барышниковым… Всё — запретить!

В свете этих цензурований и самые безобидные роли и спектакли попадали под подозрение. Спасибо бдительным органам! Мы еще больше полюбили Сергея Юрского! Благодаря нашему педагогу Виктору Боровскому артист приходил на Моховую, и, похоже, эти встречи не только нам, но и ему доставляли радость. В Театральном институте он был среди своих и мог говорить откровенно. Мы ловили каждое его слово — были ли это слова самого Юрского или Булгакова, Пушкина, Мольера, Гоголя. И начинали понимать, в чем истинное призвание артиста. Он расширял наши представления о мире и человеке, учил открывать за словами смыслы. В последних питерских работах Юрского в БДТ — «Мольер» и «Фантазии Фарятьева» — конфликт художника и власти обретал философский характер.

«Ревизор» — еще одно судьбоносное название в жизни и творчестве Сергея Юрьевича. Еще в университетские годы они с отцом, зная текст наизусть, дома разыгрывали сцены из любимой комедии. Юрий Сергеевич в роли Осипа переиграл сына. Что, несомненно, помогло тому блистать на сцене театра ЛГУ в качестве Хлестакова (даже после первого исполнителя главной роли в легендарной студенческой постановке Игоря Горбачева) . А в БДТ многие специально по нескольку раз ходили смотреть на Осипа — Юрского. Режиссер благоразумно вынес топчан, на котором с ленивой кошачьей грацией возлежал персонаж, на самый край авансцены, так что зрители видели Осипа крупным планом. Это был профессор лакейской службы, знавший, что его дело — не угождать, а «годить». В пенсне, хозяйской крахмальной сорочке и двубортном жилете, он взирал на окружающих свысока, с достоинством короля в изгнании. Знаменитое: «Что там? веревочка? Давай и веревочку…» — звучало снисходительно и угрожающе. Артист признавался, что в работе над ролью ему очень помог его кот Осип. Но было в герое и нечто инфернальное, этот субъект явно знался с чертом — вполне в духе Гоголя. Товстоногов говорил, что ставит спектакль о страхе. Хлестаков у Олега Басилашвили сам был трусоват, а вот Осип страху нагнать мог запросто.

Как известно, Юрский вообще был заядлым кошатником. По расписанию выходил во двор кормить бездомных котов. К своим домашним усатым-полосатым относился с большим почтением. И даже его последняя книжка — после ряда серьезных профессиональных публикаций («Кто держит паузу», «Четвертое измерение», «Всё возможно») — «Я кот», как ни смешно, из серии «Занимательная зоология».

Вторая глава его жизни началась очень ярко. В Театре Моссовета Сергей Юрский продолжил гнуть свою линию: вопреки сомнениям и предостережениям коллег играл в собственных спектаклях. И у него получалось. Выручала способность жить и творить вопреки правилам. И, конечно, полное погружение в материал. Он натренировался на чтецких работах, играя за всех персонажей и, заодно, — за автора. Моноспектакли уводили его и от избыточной эксцентрики, которая с годами уступала место минимализму. Так и в спектаклях. Хотя трудности все-таки были. Одно дело с близкими людьми работать, другое — приручать столичных звезд. В Театре Моссовета труппа была отборная. Фаина Раневская, Ростислав Плятт, Варвара Сошальская, а из молодых — Маргарита Терехова, Нина Дробышева, Евгений Стеблов, Людмила Дребнёва…

С Пляттом он подружился, подарил apтисту на склоне лет новое дыхание: тот с молодой энергией сыграл у него в «Теме с вариациями». Раневскую очаровал и покорил. А их партнерство в комедии Островского «Правда — хорошо, а счастье лучше» — Филицаты и Грознова — теперь смело можно причислить к великим актерским дуэтам.

Вхождению в московскую жизнь помогали и роли в кино. Юрский и раньше был знаменит, особенно после роли Бендера, а теперь они с Натальей Теняковой, сыграв комическую пару стариков в фильме «Любовь и голуби», стали любимцами всей страны. «Мои старики», так Юрский назвал главу в своей первой книге. Блистательное владение этим амплуа издавна было его коронным номером. Мало кто мог сравниться с ним в этих ролях, в диапазоне от резвого дедушки Илико до трагического Генриха Четвертого. А ироническое умение внести в образ «частицу чёрта» прекрасно применил в «Маленьких трагедиях» Швейцера.

Питерцы ревновали, придирались к работам Юрского-режиссера. Без восторга отнеслись к его Фоме Опискину, критиковали социально-политический характер пьес. Помню, как Натела Товстоногова, не зная, что сказать после спектакля «Провокация», «выкрутилась», заявив, что все бы ничего, но уж больно пьеса плоха. К тому времени многие уже знали, что Игорь Вацетис — псевдоним Юрского. Он по старой памяти простил Нателу Александровну…Конечно, с годами таких шедевров, какие подарил нам Большой драматический, почти не случалось. И дело тут не в самом Юрском, а в театральном климате, год от года сильно менявшемся. Литературе он уделял все больше внимания. Поддерживал товарищей по сцене, превращавшихся в товарищей по перу. Буквально накануне ухода по просьбе Сергея Коковкина написал предисловие к его сборнику пьес. Не желая его утомлять, я, позвонив по телефону, предложила переслать текст по почте, но Сергей Юрьевич строго велел мне взять ручку: «Я продиктую», — и попросил поставить дату. Так 19 января 2019 года я последний раз слушала голос, который узнаю из тысячи. В этом тексте есть такая строчка: «СЛОВО — вот наш девиз и наш инструмент, и наш кумир». Он писал о друге, но и, конечно, о себе.