Сведения об источнике утеряны, судя по всему, это начало 2000х

Сергей Юрьевич спал. Был болен. За хозяина встречал рыжий, янтарноглазый Соусс. С двумя «с». Устраивался уютно на спинке кресла, слушал снисходительно рассказы Натальи Теняковой и очень юрской Даши. О том, что есть, например, во МХАТе

КОШКА МАША,

которая абсолютная примадонна и хозяйка театра. Примадонна, потому что играет в спектакле «Женитьба». Там Калягин с Гвоздицким ждут невесту, а появляется Маша. Доходит до середины сцены, поворачивается и под музыку удаляется в павильонную дверь. И не стоит там никакой человек: ни с рыбой, ни с мясом. Раньше стоял, а теперь — нет. Просто звучит Стравинский, и она в ритме музыки, никогда не бегом, не галопом, при ярком свете, полном зале, открытых ртах и аплодисментах проходит по сцене.

И пусть потом спрашивают: «Из чего у вас сделана эта кошка? Как работает — на проводках или радиоуправляемая?» И восхищаются: «Ну, совсем как живая». Смешно!Машка — живая!Без всяких проводков. И рыбы. Просто она ведает, что такое успех. Он — слаще. На вкус как любовь (в ней актриса знает толк — количество детей геометрически пропорционально числу поклонников). На запах — как пудра в гримерном цехе, где так славно валяться в свободное от любви и работы время. Она понимает: сцена — это святое. На подмостки следует выходить только чтобы играть.Ну, не без импровизации, конечно. Что делать, если в спектакле «Амадей» не предусмотрены кошки? Залезть Даше под широченную кринолинную юбку, притаиться там, дождаться, пока актриса вый — дет на авансцену, и вот тогда…

Дарья Юрская. В «Амадее» я играю девушку довольно легкого поведения. И вот у этой самой девушки, к восторгу зала, вдруг начинает сам собой медленно, но неотвратимо подниматься вверх кринолин, из- под юбки выскальзывает Машка, делает несколько изящных па и красиво уходит за кулисы. Большой успех имел сей трюк. И Машке понравилось. Сколько ее ни гоняют, но если она успевает, то на «Амадее» обязательно забирается ко мне под юбку. Вот хочет играть! Роль-то «на бис».

Тут Соусс заскучал. Надоело ему слушать, как живет эта Машка во МХАТе. Как ей все разрешается. Как встречает на служебном входе apтистов, приватизировав знаменитый мхатовский диванчик или забравшись на узкую верхотуру над вешалкой. Какое она чудо в смысле ума и общительности. Как ее все уважают и любят, даже зарплату платят, а кормят аж из пяти мисочек, и чего там только нет! Какая она ненрикосновенная.А если появляется кто-то другой в театре, то она эту смену не приемлет, бьет и изживает. Хозяйка… Вот именно что! А этот другой, между прочим, он сам,

СОУСС

Это Юрский придумал.Потому что котенок был совершенно красный. Как кетчуп. Тоже — соус. Но этот с большой буквы. А двойное «С» — для аристократизма. Машка его била…

Даша. Мы тогда репетировали «Блаженный остров». Смотрю: идет Юля Меньшова и в запахнутой куртке что- то несет.

—            Что несешь?

—            Гляди.

Распахивает куртку, а там сидит… кто?!! Мысли, что кот, не было. Каждое ухо равно по размерам всей голове. Рыжий при этом невероятно. То есть какая-то ушастая лисичка.

—            Что это?!

—            Да вот… котенок. А у меня собака… Куда его?

У нас ведь раньше был кот. Замечательный.

ОСИП

(Он — легендарен. О нем говорили со сцены, упоминали в пьесах. Необычайного ума и красоты, он тоже был, естественно, найденыш. Или, как выражается Юрский, — подобрыш. Дочка замечательного питерского артиста Михаила Данилова спасла крохотному пятицветному котенку жизнь, отобрав в далекой Усть-Нарве у мальчишек, собиравшихся его утопить. Осип прожил в семье Юрского и Теняковой 21 год. Истинный аристократ, он был воспитателем Даши, появившейся на свет годом позже него. Учил ее вставать в кровати. Показывал: вот мы сидим. Оба. Теперь беремся передними лапами за перекладину и подымаемся. Так. Еще раз: сидим — беремся руками — встаем…)

Даша. После Осипа мы никого не хотели брать. Из котов… Но тут я возле этого рыжего так и застыла. А уже возле нас с ним стали останавливаться люди, которые все восхищались. Потом пришла мама и говорит:

— Нет. Если девочка — я не возьму. Надо выяснить, девочка или мальчик. Девочку — нет, нет, нет!

И все стали смотреть — девочка или мальчик. И говорили: «Нет, ну это девочка!», «Нет, ну это мальчик!» Он был такой маленький — не разобраться. Толпа собралась. Тут артист Кулехин, мрачный человек и настоящий кошатник, проходя мимо, взял кота за шкирку, мрачно проговорил «мальчик» и пошел себе дальше, не останавливаясь. И все поняли: «Да. Это мальчик».

Н. Тенякова. Я сказала, что девочку не возьму. Значит, по логике, от мальчика не отказываюсь. Во всяком случае, Дашка так решила. Поэтому про котенка она меня не спрашивала. Спросила только:

—            Где отец?

—            Машину ставит.

Тогда Даша схватила котенка и побежала в машину. Чтоб мы не передумали. И… Соусс поселился у нас. Сидел возле чайника все время. Мерз непрерывно. Рос. И несмотря на то, что спасла его Даша, выбрал в матери меня.

Даша. Вот она — благодарность! На самом деле, у каждого из людей есть место относительно кота. И с этим не поспоришь. Завоевать их нельзя. Это очень печально…

Кор. А Соусс что-нибудь играет в театре?

Даша. Нет, Соусс человек скромный, не тщеславный. Он домосед и мамолюб. Любит, чтобы мама дома сидела. И чтобы он сидел на маме. Больше ему ничего в жизни не нужно. Когда Лесю сюда принесли, он это пережил крайне болезненно. С ним плохо было. Нервный срыв. Решил, что, видимо, надоел, не подходит больше, вот мы и взяли что-то новенькое, моложе него.

Ага! Разговоров про Лесю рыжий красавец явно не одобряет. Встал и ушел. Ладно. Без него выясним, кто такая эта

ЛЕСЯ

В нашей беседе она участия не принимала. А была у себя дома, в квартире, которую Даша и муж ее Леша почему-то считают своей. Когда она, в общем-то, Леськина. Здесь приятно развалиться на радость гостям в центре белого пушистого ковра. Или выдергивать зубами гвоздик из таблички «Запасной выход» (супершутка!). Или за ночь навести такой порядочек, чтобы Леша, проснувшись утром, решил, что в квартире побывали стра-а-шные воры…

Даша. МХАТ — это такая фабрика по производству котов для нашей семьи. Соуссу было уже шесть лет, когда однажды после спектакля я увидела, как под ноги мне катится по театру некий серый колобок на ножках. Даже у человеческих детей порой не сразу поймешь, а здесь было очевидно: девочка! У меня сердце замерло. Спрашиваю бабушек-вахтерш: «Что это?!» — «Да вот, — говорят, — подкинул кто-то. Директор приказал — все! Выбрасывайте, ну ее! Хватит нам Машки!»

Я неделю выхаживала ее. В смысле — ходила и надеялась: вот приду в театр и не увижу. Может, возьмет кто- то еще. С ней же все играли. А грязная была, вшивенькая, вид жуткий! Тут праздники ноябрьские наступили. Каникулы детские. Значит, каждый день идет спектакль «Ундина», в котором я как раз Ундину-то и играю. Спускаюсь по лестнице, а мне — бабушки:

— Вот наша Ундиночка здесь бегает.

—            Кто это у вас Ундиночка?!

—            А вот она…

—            Почему? — спрашиваю. А сердце падает уже.

—            Да вы посмотрите, какие у нее глаза: огромные, зеленые, русалочьи. Ундина и есть.

Тут я понимаю, что деваться мне некуда, снимаю с себя шарф, раскладываю, заворачиваю ее (на улице холодно было очень).

—            Все. Я пошла.

Бабки не верят:

—            В смысле?!

—            Все! Ну, все!!! Ну что делать?! Беру и ухожу. Так мы и поехали с

ней в метро, в шарф завернутые. Она сидела тихонечко, а я ей говорила:

—            Все твои проблемы кончились, успокойся. Начались мои… Это была пророческая фраза. Потому что столько проблем, сколько нам доставила бывшая Ундина, а ныне — Леся, — нам не доставил никто.

Пока Леська не вывалилась в окно с седьмого этажа, Даша с Лешей лечили ее от лишая. А еще от глистов, блох и клещей. А она расширяла дырочку, работая над открытием застекленного балкона несколько ночей. Как граф Монте-Кристо. И добилась своего. Открыла. Свалилась. Или прыгнула. Они этого не видели.

Даша. Накануне мы возили к ветеринару кота наших приятелей. Который тоже «прыгнул». И врач сказал: «Хорошо, что нет перелома неба». Потому что когда перелом неба — шансов не остается. У Леськи перелом неба был.

Н. Тенякова. Ветеринар этот не простой — театральный. Очень знаменитый. Он лечит всех котов Куклачева. Я сказала: «Доктор, вы гений, сделайте все, что можно, вы должны!..» Он ее зашил. «Ну, это все, что я могу сделать. Будем надеяться на Бога». У нее еще лапка была сломана, но про лапку речи тогда не шло. Позже он признался, что надежды не было никакой… Счастливая-таки Леська!

Они сидели над ней часами, держали за лапку, что-то капали. Любили ее. А что они еще могли? Через неделю поехали к врачу. Он открыл ей пасть и поразился: «Этого просто не может быть! Зажило как… на собаке. Будто живой водой кто-то капнул…»

Даша. А лапка осталась кривой. И Леська кокетничает. Когда ей кажется, что недостаточно внимания, — так жалостливо поджимает. Но если нужно похулиганить — прекрасно мчится на всех четырех лапах. «Детская комната милиции» — вот как мы ее называем.

 Леська выбрала Дашу. С Алешей у нее конфликт — он ее воспитывает. Суровый отец и хорошая, любящая мать — так распределились роли. В театре Леся не играет. При всей своей артистичности. Там и без нее котов хватает. Например, таких, как в леденящей душу истории, под названием

БОЛЬШАЯ КОШАЧЬЯ ПОДЛОСТЬ

Это случилось на спектакле «После репетиции». Завелось в Художественном театре семейство черных котов. Такие, знаете ли, подростки. Наглые, толстые. Машка недосмотрела. А как досмотришь, если они черные и их, естественно, не видно в темных карманах сцены. А на сцене — полутьма. Горит лампа настольная, отбрасывая ярко очерченный круг на ковер. На подмостках Юрский и Юрская. Как бы отец и дочь. Сцена драматическая…

Н. Тенякова. Я в это время сижу гримируюсь. Потому что выхожу позже. Вдруг слышу по трансляции в зале какие-то смешки. Говорю гримерше:

— Тань! Что происходит?

Она:

— А что такое? Что ты волнуешься?

—            Там что-то не то…

—            Что?

—            В зале смеются.

—            Ну и что. Сергей Юрьевич, он же такой артист, он же и рассмешить может.

Я говорю:

—            Таня! У них идет самая драматическая, напряженная сцена, этого не может быть. Что-то происходит!»

Но подлость в том, что нельзя побежать и посмотреть! В этом спектакле нет кулис. Сцена абсолютно голая. Никто не может выйти и помочь им. Даже помреж. Безнадега…

Даша. А у нас в это время начинают смеяться люди в зале. Ну, так, еще не смеяться — посмеиваться. Думаю: «Ничего себе! Я говорю, как ненавижу мать, как у меня жизнь не сложилась, а они смеются. Надо мной?!» Первым делом оглядываю себя. Все в порядке! Оглядываю отца. Ничего! Вижу только, что он в таком же недоумении. Сцена продолжается. А в зале смех. И тут мы замечаем… кота. Сначала он прогуливался по барьеру неторопливо — туда-сюда. Потом заметил белые ангельские крылья — бергмановские такие! — на подмостках и принялся с ними вдумчиво играть. Черный на белом.

Все это время мы с отцом тоже пытались что-то… играть. Совершенно напрасно, естественно. Потом, наконец, кот вошел в световое пятно. Посидел там немножко. Зрители уже совершенно счастливы! Упал так мерзко на спину и стал кататься в этом пятне. С удовольствием. В зале — пасха!

Тогда отец, этак легко, к нему подбегает, как бы играючи. Тот: о-па! — и от него. Отец кричит: «Помреж! Помреж! Почему коты на сцене?!» Слава Богу, действие у Бергмана происходит в театре. Ну и что? Помреж-то ничем помочь все равно не может. А кот со сцены не уходит. И вот они — папа и кот — начинают гоняться друг за другом.

Обыграть это нельзя. Я сижу, курю и так горько усмехаюсь. А что мне еще делать в такой ситуации?! Если мы вдвоем примемся бегать за котом — впору занавес давать. В общем, отцу удалось загнать кота в кулису. Но не на стороне помрежа, а на противоположную, где в карманах стоят декорации других спектаклей. Там никого нет. Как-то мы сцену доиграли.

А следующий эпизод у отца с мамой. Я стою в кармане, готовлюсь к своему выходу. И вдруг вижу, что эта черная сволочь там шляется и в любую секунду может выскочить к ним на сцену. А по сюжету — им как бы снится то, что происходило за десять лет до нашего с отцом предыдущего эпизода. Ну никак не должен появиться в этом сне кот из… будущего!

И я на него прыгаю, наваливаюсь всем своим весом и вот так, в обнимку, лежу всю сцену, чтобы он не вышел. А он порывался, конечно. Тоже со мной играл: вот, мол, выйду сейчас!

Надо сказать, что спектакль — один из премьерных. Полный зал журналистов, которые были потрясены. Спрашивали потом: «Слушайте, а как вам удалось сделать такой потрясающий трюк с котом?» Да… Вот Машка как настоящая артистка себе никогда такого бы не позволила!

Тут пришел Сергей Юрьевич. Соусе мгновенно занял местечко в партере. Потому что в беседе наступил

ЮРСКИЙ ПЕРИОД

в котором на сцене снова появились: мхатовская Машка — умница и звезда, и аристократичный, нежно любимый Осип, и Соусс, определяемый в этом мире как помощник, — большой любитель всяких уборок и ремонтов, и женственно-шалая Леська, а вместе с ними

МАША ИЗ БДТ, которую сначала не любил Георгий Александрович Товстоногов, а потом наоборот — полюбил.

С. Юрский. История театральных котов связана с предрассудками, а может быть, с наилучшим выявлением тайны кошачьего характера. Отчего-то коты очень долго живут в театре. В Большом драматическом жила тезка нашей мхатовской кошки — тоже Машка. История ее взаимоотношений с Товстоноговым — это дорога от вражды и полного неприятия до почитания, равного разве что почитанию священных коров в Индии. Но еще до того, как Георгий Александрович ее заметил, мы-то уже знали, что Машка выходит на сцену.

Особенно ей нравилось на репетициях спектакля «Сколько лет, сколько зим», где в декорации аэропорта она находила себе очередное уютное кресло и сладко на нем засыпала. До прихода Товстоногова. И даже в каком-то смысле украшала этот «аэропорт». Беда в том, что посередине репетиции она просыпалась. Вставала. И уходила. Что сильно портило ритм… Товстоногов приказал: «Чтобы кошки в театре не было!»

Тогда Лида Куренен — зав. реквизиторским цехом, у которой кошку прятали, стала прятать ее еще аккуратней. И, кажется, именно Лида сказала Георгию Александровичу, что выбросить кошку из театра — дурной знак. Выбросить кошку — выбросить успех. Во всяком случае, еще накануне по БДТ гремело: «Убрать! Уничтожить! Чтобы я эту кошку не видел!», а на следующий день… Шла одна из тех репетиций, когда Товстоногов нервничал из-за того, что не все получалось, был накален, а накалялся он темпераментно.

И в такую минуту мимо него по проходу из зрительного зала к сцене пошла Машка. Поднялась на задние лапы и стала тянуться на сцену, пытаясь влезть на нее прямо из партера. Все замерли. Надо заметить, что кошка была глубоко беременна и тянуться ей было трудновато. Тишина в зале. Тянущаяся на подмостки кошка. И вдруг — громовой голос Товстоногова в микрофон: «Ну, вы что — не видите? Подсадите кто-нибудь животное на сцену!» Животное подсадили. И Машка жила в театре долго — долго.

Недавно я играл на подмостках БДТ. Прошли годы, невероятное количество лет. Той Машки давно нет. Нет Товстоногова. Да и меня там нет. Но вот я играю на сцене Большого драматического и за кулисами сталкиваюсь с кошкой. Точной копией прежней Машки. Она останавливается, смотрит на меня снизу вверх. Наверное, это простое изучение: опасный — не опасный. И я смотрю на нее: нет, мистика, конечно, но, быть может, это Маша и есть? Та самая…

Подводя итог, я хочу попробовать сформулировать, почему нас все это так занимает. Как, впрочем, и других кошатников — мы же не исключение. Кошатники, как я заметил, отличаются толерантностью, то есть интересом к чужим рассказам. В отличие, скажем, от… рыбаков. В чем тут загадка? Я сам себя спрашиваю: что, я настолько сентиментален? Или у меня избыток свободного времени? Этот, прямо скажем, перебор мыслей и действий вокруг кота начинает иногда смущать. По-че-му? И тогда — после стольких лет общения с котами — начинаю вдруг догадываться, что это. Ответственность за жизнь чужую, которая около тебя. Ты создаешь для кота то, что не смог Господь создать для человека. Рай. Полное потакание индивидуальности данного животного. Принятие его таким, какой он есть. А кот в ответ (в отличие от человека) — никогда не станет рвать яблоки с запретного древа. Он может делать массу мелких нарушений, но не переступит запрета. Кот, живущий с тобой, принимает условия. Ты — Создатель. И ты — вокруг него. И тогда появляется чувство недостижимого для человека рая. Который создается для тоже Божьего создания, живого существа. Ты — для него. И он — для тебя. Думаю, в этом-то все и дело. И оно достаточно серьезно для того, чтобы уравновесить человека в неуравновешенном мире.