От составителя:

В главе «Опасные связи» из книги «Игра в жизнь»  Сергей Юрский рассказывает, как его доставили на беседу в КГБ с неким Чехониным. 

ОНИ ПОЗВОНИЛИ в дверь часов в девять утра. Двое стояли вплотную к порогу. Третий подальше — у лифта. Они сразу показали документы и пробормотали что–то невнятное. Дошло только: надо подъехать… мы подождем… быстренько… одевайтесь. Я стоял в трусах и мокрый. Только что отбегал свои три километра и собирался принять душ.

— Кто там? — спросила Наташа из детской комнаты. Она занималась маленькой Дашкой.

— А что за срочность? — довольно нелепо спросил я двоих у порога. — Я сейчас никак не могу.

— Очень надо. Вы одевайтесь. Мы внизу подождем. В машине.

— Да вы заходите. Сейчас кофе выпьем и поедем.

— Ну уж… — усмехнулся один, а второй пошел вниз по лестнице. Третий — в глубине — нажал на кнопку лифта.

Я спокойно пил кофе и ел яичницу.

— Это кто? Что им нужно? — спросила Наташа. — Куда ты собрался ?

— Кажется, в Большой Дом. Концерт, наверное.

— С утра?

Я действительно прокручивал в голове и такой вариант. В те годы мои выступления были нарасхват. Страха еще не было. Вот если бы стали обыскивать квартиру, тогда, может быть… может быть, и было бы страшно… А так… ну поговорим. О чем? Там видно будет. Я чувствовал себя хорошо защищенным. Я известный артист, меня все по кино знают… Я работаю в знаменитом театре, мой шеф — великий Товстоногов. Да и вообще… — в 12 часов у меня репетиция . К тому же особая — вводим в “Ревизора ” на роль городничего венгерского прима — актера Ференца Калаи. Он у нас гастролирует. Я играю Осипа. Заменить меня некому. Спектакль завтра. Что ж, они пойдут на международный скандал? Да нет, я чувствовал себя совершенно защищенным.

В машине я спросил: “А что за надобность во мне? Выступление, что ли? ”

“Да сейчас приедем, вам все расскажут. Вы паспорт не забыли захватить? ”

В кабинете N, не помню каком, было светло и тоже не страшно. Человек за столом смотрел на меня с печальной, очень понимающей улыбкой и, склонив голову набок, постукивал карандашом по стопке бумаг.

“Сергей Юрьевич… — произнес он и умолк надолго. А потом: — Как вы думаете, почему мы вас сюда пригласили? ”

Конкретных обвинений ему не предъявили, но расспрашивали об отношениях с Бродским, Солженицыным, Эткиндом. Речь шла и о чтении стихов Бродского в концертах (на собеседовании в КГБ Юрский это отрицал, но на самом деле он их читал – на бис и без упоминания имени автора). Отпустили вроде бы с миром, но вскоре начались неприятности, причину которых он так и не смог понять. 

Ключом к разгадке оказалась дата беседы в КГБ, которую нам удалось установить. Юрский пишет, что в этот день у него была репетиция – на роль Городничего в спектакль «Ревизор» вводили венгерского актера  Ференца Каллаи. Это был творческий обмен – Г. Товстоногов поставил версию спектакля в Национальном театре в Будапеште, и решил провести эксперимент, дав исполнителям роли Городничего — Кириллу Лаврову и Каллаи сыграть по два спектакля с другой труппой.

В.Н.Каплан, руководитель творческо-исследовательской части АБДТ, сообщил, что Каллаи сыграл на сцене Большого Драматического два спектакля – 8 и 10 апреля 1974 года. Мы знаем, что в Будапеште для ввода Кирилла Лаврова отвели пять репетиций – логично предположить, что столько же запланировали в БДТ для Каллаи. Значит, Юрского привезли в Большой дом в самом начале апреля.

В тот момент Юрский не знал (а вследствие, возможно, не сопоставил даты), что за два-три дня до того, 1-го апреля сотрудники КГБ провели обыски у Владимира Марамзина и Михаила Хейфеца. Это было началом «дела № 15» Ленинградского управления КГБ — дела Марамзина-Хейфеца-Эткинда, главной темой которого первоначально должно было стать пятитомное самиздатовское собрание сочинений Иосифа Бродского, которое было предпринято Владимиром Марамзиным.  Михаил Хейфец написал к нему предисловие, которое осталось в черновике и не вошло в издание, а вина Ефима Эткинда заключалась в короткой рецензии на это предисловие, которую вообще никто, кроме Хейфеца, не видел…

Дело, получившее громкую огласку на Западе, стало разваливаться, но спустить его на тормозах гебисты не захотели – возможно, потому, что 29 июня того же года Михаил Барышников буквально сбежал на Запад. Такой прокол нужно было закрыть «достижениями».

Эткинда решено было не привлекать к суду, а просто выжать за границу, а Хейфецу и Марамзину вменили «изготовление и распространение клеветнических измышлений».

Хейфеца приговорили к четырем годам строгого режима и двум годам ссылки, Марамзину дали условный срок — в условия входил его немедленный отъезд из страны.

Много лет спустя во время гастролей Сергея Юрского в Израиле за кулисы к нему зашёл Михаил Хейфец.

М.Хейфец. Комментарии к «Запискам незаговорщика»

« Оперативный отдел, видимо, давно вел наблюдение за Эткиндом. Вот пример: кто-то им донес, что Эткинд давал мою рукопись артисту Сергею Юрскому, который как раз тогда готовил программу из стихов Бродского. Они мне уверенно про это рассказали, и, признаюсь, я был здорово польщен! Каково же было разочарование много лет спустя, когда Юрский приехал на гастроли в Израиль, я пошел к нему за кулисы, чтоб спросить, правду ли сказал в 74-м году майор Виталий Николаевич Рябчук, и артист твердо ответил: нет, ничего этого не было, ничего он не читал, «они меня тогда же вызвали на допрос, я им прямо и ответил»… 

Может, у Эткинда мелькнула мысль об этом, может, он высказал ее дома, при включенных микрофонах, да тут же забыл, мало ли что приходит в голову, а идея была зафиксирована в оперативно-наблюдательном деле как свершившийся факт! И поскольку «припереть» Юрского моими показаниями они не могли, он так и остался в ситуации «недобросовестного свидетеля». И первого артиста тогдашнего Питера перестали на несколько лет выпускать на сцену БДТ… 

Любопытный психологический феномен: Юрский отказывался мне поверить в Иерусалиме, когда я объяснил ему эту механику. Это как раз понятно: человек может принимать наказание, даже суровое, когда действительно виновен, но не может впустить в голову мысль, что, как говорится, сам «ни сном, ни духом», ровно ничего не совершал, а его «по неисповедимой в нашей стране силе тайного доноса» (А. Солженицын) выкидывают из театра на многие годы. Чтоб «научить жить»… Намекал ему главреж Товстоногов: «Пойдите в Большой дом, спросите, что они имеют против вас» — а Юрский все равно не мог в такую абсурдную чушь поверить…”

Фактические ошибки Хейфеца в изложении дальнейшей судьбы Юрского легко объяснимы — о перипетиях театральной жизни заключенный мало что мог знать, а сразу после освобождения он уехал в Израиль. Но в целом его версия вполне убедительна, хотя, скорее всего, содержит только часть правды. Не дав нужных чекистам показаний на Эткинда, Юрский нарушил ход запланированного процесса. Если бы следствие не развернули в другую сторону под влиянием международной кампании в защиту Эткинда, Юрский оказался бы в ещё более опасной ситуации.

Сергей Юрский. ( «Опасные связи» ):

«Товстоногов на репетиции отвел в сторону: “ Сережа, я очень огорчен, но вас окончательно вычеркнули из списка на присвоение звания . Надеюсь, вы понимаете, что для меня это личная неприятность. Я им объяснял, что это нарушает весь баланс внутри театра (я играл тогда главные роли в семи спектаклях), но мне дали понять, что это не от них зависит. Сережа, у вас что–нибудь произошло? ”

Готовились к началу съемок фильма–спектакля “Беспокойная старость ” , где я играл профессора Полежаева. Товстоногов вызвал меня к себе: “Сережа, я не понимаю, что происходит, но нам закрыли “ Беспокойную старость ” (спектакль о революции, посвященный 100-летию со дня рождения Ленина, и при этом без всяких скидок, очень хороший спектакль) и предложили вместо него снимать “ Хануму ”. По тональности разговора я чувствую, что тут какая–то добавочная причина. Это не простая замена. Слишком резко. Что происходит? ”

И тогда рассказал я Георгию Александровичу все, как оно было. Он был сильно огорчен и сильно встревожен: “ Вам надо выйти на прямой контакт. Этот узел надо разрубить. Вы должны задать им прямой вопрос. Если действительно, как вы говорите, ничего не было, а я вам верю, то, может быть, это просто бумажная бюрократическая волокита — нелепый шлейф от того вызова. Вы должны говорить… не отмалчиваться … Иначе они могут испортить всю жизнь ”.

И я позвонил ТУДА .

Меня принял не Чехонин, а некий гораздо более высокий чин. Он был рассеян и неприветлив.

“Я не могу работать, — сказал я .— Мне повсюду обрубают возможности, перекрывают дорогу. Какие у вас ко мне претензии?”

“А–а… — разочарованно протянул начальник. — Я думал, вы к нам с другим пришли… Нет, претензий у нас к вам нет, а вот дружбы у нас с вами не получилось.”

“Но что происходит вокруг меня?”

“Не знаю. Это вы попробуйте прояснить в партийных органах. Может, у них к вам что есть.”

Я вышел из Большого Дома, проклиная и этот день, и себя, и Гогу за этот визит. Я чувствовал себя оплеванным и сознавал, что сам виноват. Такое унижение — и никакого результата. И, самое главное, может быть, и вправду это не эти органы, а те? Но кто именно? И почему?

Совет, который дал Юрскому высокий чин, — обратиться в партийные органы за разъяснениями, был верен — хотя и неосуществим. Актер стал раздражать партийные органы ещё со времен «Горя от ума», затем последовала история с «Римской комедией», а с приходом к власти Г.В.Романова, известного своим патологическим антисемитизмом и представлявшего наиболее темные силы в партии, процесс закручивания гаек в Ленинграде стал быстро набирать обороты. Последней каплей каплей, переполнившей чашу терпения обкома, стал отказ Юрского читать на праздничном концерте монолог профессора Полежаева, который отсутствовал в спектакле БДТ (это случилось через год после описываемых событий.) Подробнее

Существуют косвенные доказательства личной причастности товарища Романова к этой истории.

Известный драматург и киносценарист А.Гребнев, близко друживший с Г.А.Товстоноговым, вспоминает:

Георгий Александрович рассказал мне как-то — разумеется, рассчитывая на конфиденциальность — о подлинной скрытой причине опалы, которой подвергся в Ленинграде Сергей Юрский. Георгий Александрович узнал о ней от самого Романова. Оказывается, помимо той очевидности, что такие, как Романов, не любят таких, как Юрский, был еще один, вполне конкретный повод. Уезжал за рубеж, в вынужденную эмиграцию, профессор Е. Эткинд. Во время прощального застолья у него дома Сергей произнес какие-то слова, о смысле которых можно догадаться. На другой же день весь текст, записанный и расшифрованный, лежал на столе перед всесильным секретарем обкома. Юрскому, без объяснений, был перекрыт доступ на телевидение, отменены концерты и т. д. Тогда вот и было заявлено Товстоногову, чтобы никогда больше не поднимал «вопроса» о Юрском.

Интересно, что годы спустя, когда Юрский узнал эту историю, он ломал голову и не мог вспомнить, что же он там такого наговорил. Как выяснилось, не помнит этого и Е. Эткинд

Сергей Юрский. ( «Опасные связи» ):

Потом, когда я стал в Ленинграде запретным и с таким трудом “ эмигрировал ” из родного города в Москву, ходили слухи, что причиной всех неприятностей была моя речь, произнесенная якобы на аэродроме на бурных проводах Эткинда. И меня всё спрашивали шепотком и друзья, и недруги: “А что ты на самом деле там наговорил? ” На самом деле мы стояли вдвоем посреди опустевшей комнаты без мебели, и я сказал: “Ефим Григорьевич, увидимся ли мы? ” А он сказал: “ Будем надеяться” .

У этого странного расхождения версий может быть два объяснения. Или КГБ ввел в заблуждение первого секретаря обкома, или первый секретарь обкома наговорил Товстоногову, чего не было. Второй вариант звучит правдоподобней. Романова раздражали оба, но Товстоногов к тому времени был депутатом Верховного Совета, и ему нужно было дать убедительную причину, чтобы он не заступался за Юрского, представив дело так, что тот сам виноват — и себя подвел, и театр…

Как оно было на самом деле — мы уже никогда не узнаем… Но у этой истории был эпилог.

Сергей Юрский (из интервью 1997 года):

«Я уже рассказывал эту историю – как я познакомился года четыре назад в троллейбусе с Романовым. Из-за него я ушел из БДТ, уехал из Ленинграда, потому что в городе стало невозможно жить… Самое интересное, что ни он меня, ни я его никогда не видели.

И вот в троллейбусе еду по бульвару к Пушкинской площади. Зима, народу мало, сидит человек. Пирожком шапка, воротник каракулевый, говорит мне: «Садитесь». Я: «Да не хочется». Так несколько раз переглянулись, поклонились. И я думаю: «Стоп-стоп-стоп… Кто же это такой?» Зрительная память у меня плохая, я думаю: «Это — министерство культуры. Я к нему ходил, когда запретили спектакль «Похороны в Калифорнии». Он говорит: «Я видел ваши афиши. «Игроков» вот сделали», — «Да, да». – «А в Ленинграде бываете?» – «Бываю. Но редко». – «Ну что, трудно в театре без Георгия Александровича?» – «Трудно». – «Кириллу трудно сейчас… А в доронинском театре бываете?» – «В доронинском? Нет. Ну вот один раз был». – «Да, конечно, у вас был сильный театр… А как здоровье?» – «А ваше как здоровье?» – «Ничего, ничего». И он встает. И тут какой-то глаз, какая-то сила вдруг появилась в человеке. Хотя он вообще подтянутый, аккуратный человек. Мы жмем друг другу руки. И последнее, что он говорит: «До свидания, спасибо, что вы меня узнали». А я и не узнал. И вот в момент, когда он спускается, когда закрываются двери, я вдруг его по уху, по затылку узнаю и понимаю, что это – Романов. Которого я никогда в жизни не видел. И он меня никогда в жизни не видел.

Он мне сломал десять лет жизни. Что, он для меня – «они»? Думаю, что нет. Что, я ему поперек дороги, что ли, встал? Его словом, его распоряжением все произошло: «Этого человека – изъять!» Это точно. Но не из-за того ведь, что мы с ним поссорились. Кому-то я действительно был поперек дороги, с чьей-то подачи все произошло. Но кто – «они», если даже Романов – не «они»!

Я пришел домой, рассказал Теняковой. Она говорит: «Да как ты смел! Ты вспомни, что мы пережили! Ты вспомни, как ты ему письмо писал и не послал, что с тобой было, когда у тебя рука отнялась! Ты вспомни!» Я говорю: «А что бы ты сделала?» – «Да я бы…» А в общем-то, что?.. Ну что? Вот – человек, и он – не «они». Никто – не «они».

Материалы по Делу №15 были собраны и опубликованы в сборнике «История одного политического преступления», Харьков, Права людини, 2006. http://library.khpg.org/files/docs/Hefec-1.pdf Мы предлагаем вашему вниманию некоторые из них: