Новое Русское Слово, Нью-Йорк, 1989-12-01

Артист Сергей Юрский — знаменитый Чацкий в театре и Остап Бендер в кино — впервые приехал в Америку и показал свой театр одного актера. Жанр художественного чтения, в котором он работает вот уже двадцать лет, очень редкий, можно сказать, вымирающий вид театрального искусства в наше суматошное время. Он требует не только от актера, но и от слушателя особого желания отвлечься от суеты, забыть на час-другой о делах и вознестись в мир художественного слова. В России этог жанр когда-то процветал, но после великого Яхонтова не было актера, который взялся бы выступить не просто чтецом, а интерпретатором и, в известной степени, соавтором текста. Кроме владения сценической речью и свободной игры воображения, э тот жанр требует, чтобы было за душой у мастера художественного слова, что сказать слушателю сверх чужого текста, от самого себя, от собственною опыта. У Юрского за полвека накопилось и того и другого достаточно, и он умеет это высказать и показать, как никто другой, читая книгу по-своему. Программу своего литературного вечера в Бостоне, с которого Юрский начал гастроли по Америке, артист составил так, что за два с лишним часа мы вместе совершаем удивительное путешествие.

Юрский — превосходный мастер и словом он владеет в совершенстве. Из антологии отечественной словесности за полтораста с лишним лет он выбирает такие произведения, которые погружают нас в стихию российской жизни и показывают, как неузнаваемо изменилось все в ней, начиная с языка, со времен Пушкина. Мы садимся в кресло в затемненном зале, как в волшебную кибитку, несущуюся по укатанному зимнему тракту, и наш вожатый, погоняя лошадей, держит путь от станции к станции, чьи названия говорят каждое за себя: Пушкин, Чехов, Бунин, Зощенко, и далее совсем уже в наши дни — к Шукшину, к нашим современникам Жванецкому, Горину, Евгению Попову… И с каждой новой остановкой мы видим, как разительно меняется смысл слова и человек вместе с ним, а если поточнее, то человек и его язык. И тогда, под занавес, какой-то невыносимой тоской нас пронзает мысль о том, что мы сами себя обокрали, неправильно распорядившись полученным от прошлого бесценным наследством. Увиденное и прочитанное Юрским с эстрады заставляет нас по-новому взглянуть на дальнюю дорогу, которую проделала Россия, отправившись из Петербурга в Ленинград.

Пушкин для Юрского, как и для всех нас, начало всех начал. Он начинает свой вечер с пятой главы «Онегина», со сна Татьяны. Уже первые знакомые строки в прочтении артиста рождают огцущение свежайшей новизны, как будто между нами не пролегла вечность:

В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе.

Дивный сплав вечности искусства с универсальностью человеческих чувствований, над которыми не властно никакое время, происходит особенно зримо, когда Юрский, как бы подмигнув залу, выходит на авансцену и предлагает, как на уроке в школе, всем вместе вспомнить хрестоматийное:

Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь,
Его лошадка, снег по чуя,
Плетется рысью...

— артист делает паузу, смотрит в зал, ждет подсказки и получает ее. И улыбнувшись установившемуся с первой минуты контакту с залом, продолжает легко и свободно:

Летит кибитка удалая…

Юрский воскрешает мир давно забытых нами слов, понятий, образов, чувств, нюансов переживаний, склада мышления и уклада жизни, ушедших безвозвратно в небытие. Мы заново открываем для себя многое, мимо чего проходили прежде, не замечая, не ценя. Кажется, что это горькое открытие поражает не только нас, людей конца XX века, но и самого поэта, каким он глядит на нас в изображении артиста.

После Пушкина Юрский делает долгую паузу, уходит за кулисы и появляется в том же темном костюме, но подняв борта пиджака и ворот, как-то весь внутренне преобразившись. Артист читает рассказ Ивана Бунина «Легкое дыхание». Надо видеть, с каким лирическим волнением доносит Юрский легкий сверкающий снежинками под синим светом газового фонаря бунинский волшебный слог, как пишет он портреты классной дамы, старого развратника и юной красавицы, чьи воздушные мечты разбились при первом же соприкосновении с грубой явью.

В Чехове Юрский раскрывает комедийную стихию русского языка с такой неотразимой силой, что наэлектризованный зал давится смехом, боясь пропустить драгоценный чеховский диалог. То, что делает Юрский на сцене с литературным текстом, скорее напоминает театр, чем чтение или, тем не менее, декламацию. Перевоплощаясь на наших глазах в персонажей рассказа, он рисует словом, жестом, мимикой галерею образов, ярких и неповторимых. Он обыгрывает не только ситуацию, но и каждое слово своих героев и даже поиск и ими этих слов. Порой кажется, что слово у Юрского рождается непроизвольно в ту самую минуту, когда он его произносит.

Но вот после Пушкина, Чехова и Бунина наступает иное время, которое требует иной музыки и иных речений, и и мы становимся свидетелями того, что происходит с великим и могучим языком уже не в Петербурге, а в Ленинграде. Рассказы Зощенко, Жванецкого, Шукшина, Горина, Евгения Попова передают нам муки и корчи новоречи. Контраст поразительный! Это не один общий, а два совершенно различных языка. Неумение найти нужное слово, выразить мысль, засилье газетных клише, стереотипов сознания передается Юрским с неменьшим актерским блеском и речевым юмором, чем тогда, когда он читал классику. Только в глазах у актера, сверкавших радостью, когда он читал Пушкина, мы замечаем ныне то и дело застывший ужас, стыд и гнев за то, что годы сделали с «великим и могучим».

С особой яркостью показан Юрским это процесс разложения русского языка в прекрасном рассказе В. Шукшина «Сапожки», в котором шоферюга решается купить впервые в жизни подарок жене — сапожки на меху. Удивленная и тронутая жена не может натянуть их на распухшую натруженную ногу и в отчаянии восклицает: «— Что ж это за ноженька проклятая такая?..»

В эту минуту Юрский садится на стул, открывает пачку «Беломора» и тихо произносит, как бы от автора, но и от себя вместе с тем; «Дело, конечно, не в сапожках, дело в том, что…» Мы ждем последнего, самого нужного и единственного слова, но так и не дождемся. Дело в том, что… для выражения того, что чувствует и переполняет душу Шукшина, ни сам писатель, ни его герой, ни Юрский не находят слова в русском языке.

Зато его находит другой современный герой — мастер дзюдо и безвестный художник Витя, который неожиданно получил за свои картины «Нобеля» в Стокгольме. Свой сюрреалистический, очень сильный во всех отношениях рассказ Евгений Попов кончает неожиданным самоубийством чудака-героя на том самом «висячем мосту» через речку Вачу, на котором он однажды прикончил приемом дзюдо приставшего к нему бандита-бедолагу. Первым и последним словом, которое произносит в рассказе молчаливый гений, было нечленоразделыюе «Пфимф!», то самое слово, которым его пытался запугать «на висячем мосту» неудачливый хулиган. Юрский стреляет этим уродливым словом в зал, вкладывая в него столько презрения, сколько может накопиться разве что к Дантесу, поднявшему на Черной речке свой черный пистолет. Был какой-то символический смысл в этом уродливом междометии, единственном слове, застрявшем в голове героя от человеческого языка.

И снова пауза, и снова Юрский перед нами в белой сорочке с бантом, он гонит кибитку в обратный путь, меняя лошадей на станциях «Бродский», «Пастернак», «Мандельштам»…

И все-таки не Мандельштамом, не Пастернаком и не своим ленинградским другом Бродским кончает Сергей Юрский свой удивительный вечер литературных воспоминаний, а снова Пушкиным. Но он уже не тот, каким мы его видели в первом отделении концерта, времен душевной гармонии поэта; это уже другой Пушкин, тревожный, осенний Пушкин, вглядывающийся в родной и неведомый пейзаж. Юрский читает, перемежая русский текст с французским, цветаевским, переводом:

Мчатся тучи, вьются тучи,
Невидимкою луна
Освещают снег летучий,
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне...

 * * *

Ну вот, мы и закончили наше путешествие с Юрским в мир русской поэзии и языка, набравшись за один вечер необыкновенных впечатлений от поездки из Петербурга в Ленинград и… обратно.

— Дальняя дорога, — сказал мне Сергей Юрьевич, входя с актерским саквояжем в зал «Нью-Инглэнд холл» в центре Бостона за полчаса до начала спектакля. — Надо бы, конечно, часа два-три отдохнуть… Но ничего, пойдем на сцену, посмотрим.

Он приказал убрать за кулисы американский канцелярский стол с микрофоном и разлапистое «колониальное» кресло, попросил пять обыкновенных стульев, выстроил их сам по диагонали с левого ближнего к зрителю угла до дальнего правою так, что пространство сцены сразу приобрело перспективу, выключил в зале свет и включил верхние софиты, попробовал голос «на Чацком»: («Карету мне! карету!» Ну, как? звучит? Вроде ничего.) И дал команду своему американскому антрепренеру Льву Эйнисфельду:

— Ну, впускайте зрителя, он уже заждался. Будем делать русский театр…