Пятое колесо, Ленинградское телевидение, июнь 1990.

00.40

Просто счастье, что собралось столько так много народа на весьма скромное приглашение посмотреть фильм и повидаться. Сегодня мы беседовали с Пятым колесом, очень любимой мною передачей, разговаривали, я рассказывал о своём ощущении от встречи со зрителями вот в этот мой приезд в Ленинграде и говорил всякие возвышенные слова, и они решили приехать на эту встречу, и я так про себя подумал: а вдруг будет мало народу, такая унылая атмосфера дождливого воскресенья… Тем более в день рождения города, у всех свои дела… И вдруг такая радость. Вот «Пятое колесо» нас снимает и у меня большая благодарность к вам, что Вы явились.

02.15

Сегодня, когда имею честь разговаривать с представителями «Пятого колеса» — передачи, важной для меня, важной для нас всех – это не комплимент, а правда совершеннейшая…

Для меня это возвращение на телевидение, потому что дверь  телевидения для меня закрылась 12 лет назад. Закрылась буквально: мне по дружески сказал один человек, руководитель телевидения – «Сергей Юрьевич, вы больше сюда не приходите, не будет добра ни вам, ни нам. Не от нас зависит – закройте эту дверь, ни по каким поводам не приходите.» Я действительно с тех пор отстал от телевидения – я снимался в Москве, но очень мало.

02.50

А ведь началось телевидение Ленинградское для меня 36 лет назад. Я играл спектакли 36 лет назад на улице Павлова, в малой студии, в которой я переиграл массу ролей, будучи ещё студентом Университета. будучи ещё студентом Театрального института. Массу ролей, массу спектаклей. Ещё там. 

А когда основалась эта студия на Чапыгина, то мы в неё вошли, будучи молодыми людьми, как старики. И действительно, мы вошли с нашими режиссёрами, такими как Карасик, которые стали к тому времени уже такими профессионалами, на этой маленькой площадке на улице Павлова. Научились делать спектакли где пройти друг за другом еле-еле можно, а спектакль с массовками, и с переменой грима, и всё это игралось, естественно, в живом эфири, длинные спектакли в раскаленной студии, потому что света тогда требовалось огромное коичество, чтобы хоть что-то видно было….

— Вы говорите так, как будто это сегодня или вчера было.

Очень хорошо помнится. Так же как и последующая жизнь  на Чапыгина. Около ста ролей сыграных, поставленных, всяких шуток, концертов…

04.30

Уход за дверь был мрачным – никак не трагичным, но это, разумеется, была драма., не только моя драма, но десятков, сотен, тысяч людей.

И вот в  это самое время в 1978 году (?) когда передо мной закрылись эти двери, я и дописал эту повесть, которую я начал задолго до этого – не про себя – выдумку, сочинение… Сочинение, в котором не было тщеславной цели – быть напечатанным, потому что я писал без внутренней цензуры, поэтому надеялся что она никогда не будет напечатана, и был прав. Я нащупывал свой жанр, который был мне необходим. Фактически это было кино, только написанное рукой  — покадровая запись неснятого фильма

08.05

 А цель всё-таки была. Цель была – избавиться от страха. Потому что в эти дни и довольно надолго мне стало страшно. От моего последнего похода по коридорам телевидения, от моего ожидания – я думаю, месяца полтора,- чтоб меня принял человек, с которым до этого я мог разговаривать совершенно запросто,  спокойно и на равных, и он принял меня, и в углу…водил меня из угла в угол его кабинета и шептал мне в ухо, чтоб я не приходил… потому что сама встреча ему… он преувеличивал, тоже – ему казалась опасной. И вот эта самая повесть – это есть попытка сочинить человека – но чтоб он был реальным, убедительным, достоверным, чтобы он прошел вот эти… не повторил мои ситуации, а чтобы он прошёл вот это психологическое состояние… Где нету репрессий, есть всего-навсего пресс, почти компресс… Почти даже ничего страшного… Но если на горло тебе ставят компресс (показывает) – это целебная такая штука, но утром, когда ты просыпаешься, тебя немножко душит (показывает). Немножко, чуть-чуть, но всё-таки момент снимания – это выход из чего-то неприятного… Компресс стоит год, два, три, пять, а когда ещё и лёгкий, но пресс (показывает), тогда происходит страшное  — душа пугается. Инициатива – великое слово: инициатива – начинание, — угасает, и остаётся только мелкий, небольшой, но постоянно действующий страх. Вот это и есть уничтожение генетического фонда страны, нации – если много-много людей (показывает) – всё нормально, почти… но нету полного дыхания.

Я не знал, куда я выверну повесть, я не знал, чем она кончится. Я писал ее с большими перерывами, хотя стараюсь, чтобы все вещи, которые я пишу, были сюжетными, в отличие от детективных, однако я не знал, куда это поведёт.

И  только когда  я уже написал, я понял, что это не только обвинение тех, кто поставил компресс, и тех, кто положил пресс на голову, но и самого человека. 

Потому что в любой ситуации, а тем более не в такой трагичной… Когда ведут на расстрел человека, здесь уже всё, к нему нет счетов, есть только… (показывает)…   А вот когда такая ситуация – обязанность нации была, если она здорова, не поддаться в такой степени, в какой поддались мы. (11.40)

13.30

— Сергей Юрьевич, вы были среди людей именитых, которых были отчасти даже недосягаемы, ну не совсеми за защиту не вели на расстрел?

— Нет

— Не казнили, не сажали?

— Нет

— А в чём-же дело?

— Вот об этом я и говорю. Это отсутствие солидарности, это отсутствие смелости, и это забота о мелких выгодах,  потому что обращение за другого лишает тебя некоторого запасного шанса: когда мне будет плохо, я к нему обращусь. Тогда уж я использую… Или кому-нибудь совсем близкому… И эти близкие всё сжимаются. Человек говорит: вот он просит меня пойти за него к этому… но всё-таки он мне не так близок… Вот когда будет человек поближе…

И тем самым он сжимает круг вокруг себя и в конце концов остаётся один. И тут в самый неожиданный момент на него сваливается это.  И тогда он идёт к другому, а другой в том же положении и сжимает вокруг себя оборону…

14.20

Это обвинение им, но это обвинение и моему герою. Равно мне… Равно ещё кому-то. Потому что что недопустимо и что грех – даже по христиански грех – уныние. Страх – одно слово, которое я сказал, и вот уныние – второе…

Уныние, в котором мы пребывали и в котором, к сожалению, продолжаем пребывать. 

Вот это настроение общего уныния какк грех я в результате воспринял.

Я писал об этом с пониманием. А вот теперь, когда я уже написал повесть и когда я уже сделал фильм, который и привёз в Ленинград, ради чего и приехал, — я смотрю на это с некоторой досадой и насмешкой. При всём сочувствии.

— Вы определяете уныние как грех?

Теперь я понимаю, что это грех. Причём люди веселились ведь,  разговоры были весёлые, любовь бывала, романы были, шутки были,  анекдоты были..

Но фон, общее настроение, и это даже считалось хорошим тоном —  уныние.

— Как дела?

— Сам понимаешь…(показывает)

 И это была сдача позиций. 

——————-

1700

Ох, какой тут вопрос – это замечательно… Ошущаете ли Вы себя гражданином мира? Ваши возможности снимать фильм в Барселоне в основании этого вопроса…

Насчет гражданина мира – я не ощущаю себя никаким гражданином мира. Я понимаю, что человек, который со сцены говорит: я снимал в Барселоне,_ выглядит человеком, у которого всё в кармане – деньги, возможности и всё прочее.. Это абсолютно не так.

Испанию я сочинил от лица человека, ленинградца, семидесятых годов. который никогда за границу не выезжал, очень бы хотел, возможностей таких не имеет и не надеется на них, и который представляет себе заграницу, потому что он хороший читатель: он читал Хемингуэя, ещё некоторых писателей, и ему заграница представляется в ритме этих авторов. Что совсем неплохо, но немножко ущербно. Потому что человек, который никогда ничего не читал, и никогда ничего не прочтёт, но живущий в Бельгии, не задумываясь говорит:»Поеду-ка я в это лето отдыхать в Калифорнии.»

—————