Журнал «Театральная жизнь», 1995, № 4. С. 11-13.

Миша ушел. Миша мучитель­но прожил в тяжелейшей болез­ни три последних года и ушел. Врачи, как наши, так и амери­канские, подарили ему год здо­ровья из этих трех лет.

Его дочь, Катерина, учится в Штатах. Она проявила черты характера, которые унаследова­ла от Миши: при кажущейся неумелости в жизни, когда на­ступает пора помочь не себе, а кому-то другому – в ней про­сыпаются какие-то необыкно­венные силы, которые ни с чем сравнить не могу. Силы, пре­одолевающие границы, безде­нежье, стены, которые нельзя ни перескочить, ни поломать. Отец для этой замечательной женщи­ны был, кроме всего прочего,– выдающимся человеком в ее по­нимании. Это не так часто бы­вает, поэтому я это отмечаю. Катя совершила невозможное. Когда все меры здесь были ис­черпаны, она его «вытащила» в Бостон, и там – сперва опе­рацией, а потом тяжелейшим лечением – врачи подарили ему один год.

Этот год мы, как всегда, про­вели с ним в непрерывных либо переговорах по телефону, либо переписке, либо визитах: его – сюда, в Москву, а моих – в Петербург.

Он еще работал! Он играл в старых спектаклях. Сыграл новую роль в кино: Берлиоза в «Мастере и Маргарите». Мы приехали с «Игроками» в Пе­тербург, и Миша, которого я считал самым главным из моих друзей специалистом по Гого­лю, человеком с абсолютным слухом на Гоголя (он его и играл много, и просто очень хо­рошо знал, чувствовал),– смот­рел спектакль. Я сильно вол­новался – как ему придутся «Игроки»?! Они ему пришлись! Я слышал его голос в зритель­ном зале, говорил с ним после спектакля. И назавтра, конеч­но, мы условились, что вечером я заеду к ним – к Мише и его чудной жене Лоре, как обычно. Я и жил-то почти всегда у них, если бывал в Петербурге, как и он у нас, в Москве.

В эту ночь началось горло­вое кровотечение. Болезнь вер­нулась. Так закончился его год здоровья.

Дальше снова был отъезд в Америку и снова возвраще­ние… но я не буду больше о бо­лезни!!! Постараемся всю в целом представить ее как чест­ную работу замечательных вра­чей. И Миша, будучи человеком скромным и благородным, ни­когда за все это время (тоже – черта характера!) не сказал тех слов, которые люди в тяже­лой болезни часто говорят: «По­тому что врачи ничего не уме­ют! Потому что они не хотят! Потому что…» – никогда! Наоборот. Он восхищался вра­чами, их отношением, их уме­нием, их добротой. Поэтому скажем им спасибо за тот год, а дальше… Дальше случилось то, что 5 октября Миша скон­чался в Бостоне, где и был кре­мирован. Прах его и сейчас пока находится там, в Соединенных Штатах, в стране, которой он был очень благодарен, к которой относился с большим уваже­нием и поклоном, но – чужой для него. Он рвался обратно, в Петербург. Все его желания были связаны со сценой, с кине­матографом – здесь.

Он сыграл очень много ролей. В основном тех, которые на­зываются «роли второго плана». Особенность его состояла в том, что любой режиссер, столкнув­шись с ним в этой «роли второго плана», говорил себе и ему: «Слушай! Ты должен сыграть у меня главную роль. Я сделаю фильм на тебя. Я хочу этого!» Так говорили многие. В послед­ний раз я слышал это от Кай­дановского, который, сняв его в очень небольшой роли, при­гласил на главную в свой сле­дующий фильм… и только Ми­шина сверхкорректность по от­ношению к театру (в это время ему надо было участвовать в спектакле в очень небольшой роли!) заставила его сделать то, что другой артист никогда бы не сделал. Другой бы сказал: «Как?! В кино! Главная роль?! У Кайдановского, который мне так нравится? Не о чем гово­рить – согласен!» Нет. Миша сказал: «В театре я нужен, зна­чит – все». И это тоже – черта характера.

Мы знакомы давно. Он млад­ше меня, но еще с университет­ской Драмы мы знаем друг друга, то есть с грани 50—60-х годов. Тридцать пять лет на­считывают наши отношения дру­жеские, все более близкие. За эти годы он сыграл многое и проявил то, в чем я был всегда убежден: он умел держать на себе сцену, почти не делая заметных усилий. Это был «артист без пота». Он никогда не старал­ся «тянуть одеяло на себя», не боялся оказаться незамеченным, не стремился выглядеть лучше, чем есть на самом деле – эти вещи были ему просто органи­чески несвойственны. Его ин­тересовало всегда целое. Спек­такль. Для него был важен уро­вень театра, в котором он слу­жит, уровень искусства в городе, в котором он работает, и во имя этого уровня он всегда готов был принести себя в жертву в смысле величины и значимости своей роли. Постоянно была не­кая внутренняя точка отсчета, по которой он мерял себя и окру­жающих.

Во всех моих режиссерских начинаниях Миша играл всегда! Он играл в «Фиесте», он играл в «Мольере», он играл в моем фильме «Чернов» (одна из по­следних его ролей), он играл в «Избраннике судьбы» Б. Шоу, которого мы делали. Затевали еще много вещей, которые не состоялись – но! всегда затева­ли вместе!

Миша был одарен несколь­кими музами и потому с ним всегда было, кроме того, что приятно, – выгодно рабо­тать. Его вкус и умение ри­совать – очень высокое – всегда вносило коррективы в оформление, и всегда – в пользу спектакля. Он был приятелем и деловым сотрудником такого мастера, как художник Кочергин в БДТ. Он был кол­лекционером пластинок и за­писей. Он любил джаз и знал его по-настоящему. Меньше знал, но так же любил и кол­лекционировал классику. И все это было направлено – на театр. Его коллекция станови­лась источником для музыкаль­ного оформления спектакля. К нему приходили профессиона­лы. У него просиживал дни его и мой друг – заведующий музы­кальной частью БДТ Семен Розенцвейг – выдающийся те­атральный композитор, чело­век театра. Он всегда дружил с фотографами, потому что сам был выдающимся профессио­нальным фотографом. И опять-таки занимался этим не для выставок, не для славы… Это уж когда накопилось столько, что стало сыпаться из щелей квар­тиры, – тогда пришло время по­добрать эти фотографии и по­пробовать их показать – и вы­ставка была очень успешной.

На сцене у Миши не было, я полагаю, ни одной незаметной работы. Я расскажу о трех ро­лях, которые мы с ним делали: две в театре и одну в кино. Монтойя – хозяин отеля в спек­такле, а потом в телевизионном фильме «Фиеста». Для Хемин­гуэя – эпизод, для театра – не­большая роль – так получилось в композиции. Но! Миша был не просто заметен – он опре­делял стиль. Вот это есть его особенность! Стиль всей испанской части, суровость, по­являющаяся с началом испан­ских сцен, шла через него. Поз­же, в телевизионном варианте, когда Матадора играл Миша Барышников, их взаимоотноше­ния – взаимоотношения двух испанцев – рождали мощней­шие, напряженнейшие, суровые звуки Рока.

Данилов определял стиль. Мы много играли булгаковско­го «Мольера», вместе, букваль­но, делали спектакль. У него была большая роль – Лагранж. Роль очень важная и очень… невыигрышная по опыту всех спектаклей, которые я смотрел прежде. Миша выиграл эту роль! Потому что, повторяю, он определял стиль. Уже двойной стиль. Невероятно сложный. Стиль, с одной стороны, эпохи Франции куртуазной, Франции придворного двора; с другой – стиль актерский – компании актеров, людей куда попроще, чем придворные. Они одевают­ся как придворные, они вынуж­дены вести себя как придвор­ные, но они – актеры, они – комедианты, они – шуты.

Наконец – кино. Совсем со­временная вещь – «Чернов». Миша уже не очень хорошо себя чувствовал, хотя болезнь еще не развернулась в полном масштабе. Это был 89-й год. Снова роль предельно трудная: за­гадочный «секретный» человек времени «застоя» по фамилии Деян. В отличие от всех окру­жающих, человек богатый. И богатый официально. Видимо, какой-то то ли физик, то ли на­чальник неких секретных разра­боток, непонятно кто… И вместе с тем человек, пронизанный комплексами, чувствующий не­вероятное одиночество в своей замкнутости. Очень типичная вообще фигура интеллигента. Но как выразить такой тип? Когда я писал сценарий – все было ясно. Но писать рукой – одно дело. Воплотить – иное. И снова – стиль! У Миши там одна главная сцена боль­шая – его монолог и несколько сцен поменьше… Я теперь бес­конечно жалею, что в те време­на, когда очень сурово относи­лись к тому, чтобы фильм был хоть на пять минут длиннее «нормы», я несколько вещей вы­нужден был «отрезать» в угоду этой строгости. Все «отрезки», связанные с Мишей, сейчас для меня выглядят большим грехом! Он сумел воплотить гигантские монологи в кино! Более десяти минут длится одна сцена с по­купкой игрушечной железной дороги невероятных размеров; мистической почти тяги этого богатого, успешного «секретно­го» человека к тому, чтобы полу­чить игрушку и окончательно, навсегда замкнуться в своем одиночестве…

Я восхищаюсь Мишей. И в памяти восхищаюсь, и глядя на фотографии – какой он… Как он умел, со своей никак нетеатральной внешностью, попадать в любой стиль и (еще одна его особенность) – осуществлять его неназойливо, и, абсолютно никогда никому ничего не ука­зывая и не советуя, влиять на окружающих! Его стиль был не личным, а лучеиспускающим. В эти лучи попадали парт­неры. В эти лучи попадал ре­жиссер. Он обогащал дело не только своим присутствием, но и светом, который от него ис­ходил.

В личном плане могу сказать, что у меня очень мало друзей. Миша – один из двух самых близких. Бывали у нас периоды тяжелые, мрачные – и у меня, и у него, и у нас обоих вместе. Но общение с ним позволяло мне сохранять чувство юмора. Потому что именно в общении с ним удавалось в конце концов осмеять любое зло, а самое глав­ное – осмеять еще и себя. И потому – выжить! Не слиш­ком серьезно к себе относясь.

Он относился к себе совсем несерьезно! Он относился серь­езно– к делу, которым зани­мался. Вот тут он был челове­ком подробным. Как он делал фотографии, как он делал труб­ки курительные… Со специа­листом-трубочником стариком Федоровым у них возникла вза­имная симпатия, почти дружба, несмотря на разность в возрас­те; Миша к нему ходил, учился, научился, стал делать трубки, которые, что говорить… дарил – не продавать же – этого он вовсе не умел – дарил. У Тов­стоногова была его трубка. У разных людей… И в этом ре­месле тоже проявлялась тщательность и абсолютное про­никновение в профессию, до глу­бин мастерства. Таким он и был. Фотограф? Высокопрофессио­нальный! Трубочный мастер?  Высокопрофессио—нальный! Ху­дожник? Настоящий! Актер? Более чем высоко—профессио­нальный, потому что это было для него изначально главным.

Роли его вы, наверное, и без меня вспомните. Основные. До­бавим сюда знаменитую «Исто­рию лошади», с которой он вме­сте с театром объездил букваль­но полмира. Он там играл Ко­нюха – одну из видных ролей. Но он всегда был виден. Добчинский в «Ревизоре»… тоже на­шумевший спектакль. Шекспи­ровский «Генрих IV». Ферды­щенко в «Идиоте» Достоевско­го, в котором он сменил меня (он позже пришел в театр, я играл вторым эту роль, а он третьим уже, и очень успешно). Последние работы: Островский «Женитьба Бальзаминова», «Те­атр времен Нерона и Сенеки», шукшинские «Энергичные лю­ди» и, конечно, «Пиквикский клуб» – вот был его автор – Диккенс! Ролей много. В театре. На экране – еще больше. Боль­шие замечательные роли в филь­мах Фоменко, «Мегрэ и доктор Ватсон» на телевидении, десят­ки ролей на Ленинградском ТВ. А в кино… Он, наверное, давно бы сыграл и в кино главную роль, если бы не два обстоятель­ства. Первое: он не был с о ­в е т с к и м  п е р с о н а ж е м. Су­ществовала узость в понимании того, что есть герой произве­дения. Это менялось, конечно; в 60-е годы было одно, скажем, тогда мне посчастливилось, и я попал в число возможных «ге­роев», а в 70-е я уже не годился. Что-то менялось. Но! Мишин «герой» за все это время не при­шел никогда! Это была огра­ниченность нашего кинематографа. С п и с о ч н о составлял­ся – в буквальном смысле – набор тех, кто мог стать «ге­роем»: и актеров, и типов людей. Этот тип человека – чело­века, склонного к размышле­нию, к рефлексии, человека скромного, человека глубоко, по-настоящему образованного, человека, абсолютно далекого от любых лозунгов, от любой демагогии, от любых организа­ций (он не вступил даже в ВТО!!!), – не вписывался в об­щий реестр. «Никогда нигде не состою. Я – абсолютно частное лицо!» Быть абсолютно частным лицом в течение пятидесяти лет жизни – это наносит некото­рый отпечаток на самое лицо. Это становится заметным. Чело­век вроде бы ничего не заяв­ляет, не кричит, руками не ма­шет, но он говорит: «Я только всего-навсего сам по себе». Это было почти крамолой в те вре­мена – вспомним! И поэтому человек с таким лицом, с та­кими глазами – даже безза­щитными, не агрессивными, а именно беззащитными, но абсо­лютно отталкивающими всякую возможность стать частью тол­пы – это особая индивидуаль­ность. Не-при-ем-ле-ма-я. И по­этому он не мог быть «героем».

Это первая причина: он не го­дился. Не было такого «типа» в списке.

Второе – черта характера. Это уже внутреннее. И вот тут заметим, что Миша ушел из жизни на переломе, когда люди, подобные ему, совсем уже по­теряли бы все шансы быть за­метными. Теперь пришла вроде бы «свобода персонажей», могут быть и такие «герои», и сякие… Хотя пока я не вижу, чтобы сценарии создавались по каким то новым импульсам. В общем, все идет по старинке, только знак меняется: положительный герой стал отрицательным, а от­рицательный – положитель­ным. И все-таки есть возмож­ность, в принципе, предъявить совсем другого «героя». Но! Для этого нужно быть обяза­тельно «звездой». Потому что если раньше для того, чтобы играть главные роли, нужно было быть либо партийным, либо признанным руководством, либо состоять в «списках», то теперь нет ни «списков», ни партий­ности, но есть другое – глав­ную роль должна играть «звез­да»! Или это должна быть пер­вая роль, то есть «раскручи­ваемая звезда», «звезда» при начале, либо готовая «звезда», если человек в возрасте. А Миша не просто не был «звездой» – он не мог ею быть! Он стрях­нул бы с себя эти одежды, сты­дясь их. Он этого понять не мог! Зачем это?! Раньше бы сказали еще такую фразу: «Не умел толкаться локтями», не умел ничего требовать. Но сейчас я подчеркиваю именно эту сторону дела: нужно очень многое было бы преодолевать режиссеру для того, чтобы уго­ворить снимать фильм «на Дани­лова» кого-нибудь из «денеж­ных людей». Может быть, сего­дня такие бы и нашлись и у него все-таки были бы шансы… были бы… Но тогда могли ска­зать так: «Ладно. Он, конечно, пока не «звезда», но мы, хоть и поздновато, «раскрутим его»! И вот тут-то с Мишей оказа­лось бы очень трудно сговорить­ся, потому что он был слишком «тяжел» для того, чтобы его «раскручивать», слишком ин­дивидуален и твердо стоял на земле. Так – как он хотел, как ему Бог судил. Слишком твердо, чтобы позволить себя кому-то «раскручивать». А самому «вер­теться» – он бы сам над собой смеялся!

Подведем итоги тому, что я думаю сейчас, сегодня про моего ушедшего друга. Состоялась ли его жизнь земная? Я думаю, что – да. Потому что, мыслен­но разговаривая с ним, пред­ставляю: а как бы он сидел сей­час с нами, если бы это было возможно, как бы он оценил все это? Начал бы составлять спи­сок претензий к жизни, к той эпохе, к этой эпохе?.. Думаю, что он бы не стал…

Жизнь его состоялась.

Потому что не было ни одного коллеги, который, встретившись с ним даже на один-два дня в съемках, а тем более работая с ним в театре или столкнув­шись с ним в поезде, на пере­путье дорог, в заграничной по­ездке, в командировке – не за­помнил бы этого человека! Не было такого. Это я знаю твердо; все-таки круг у нас об­щий.

Не было зрителя, который бы, сидя в зале кинотеатра или театра, не обратил на него вни­мания и не сказал бы: «Это – класс!» Не было такого!

Упустил ли он много ролей? Упустил. Он их и не ловил. Что не сыграно, то не сыграно, и теперь поздно горевать на эту тему, поздно лить слезы по тому, что уже никак нельзя изменить.

Я думаю, что лить слезы можно и естественно просто по­тому, что этот человек ушел из жизни.

Судьбу его не забыть тем, кто был с ним близок. Мне – прежде всего.

А сегодня я просто радуюсь, что Миша был. Скорблю, что его нет. И больше ничего не добавлю.

Комментарий Юрия Кружнова:

С подписью, конечно, в редакции «постарались» — фото Нины Аловерт из «Младенцев в джунглях» подали как кадр из «Чернова». А фото Миши в мастерской, как помню, не Боря Стукалов делал, а Катенька Данилова. Это его мастерская трубочная, у него и фартук, который ему сшила Катенька, на нем — аппликация курительной трубки.

Другие материалы о Михаиле Данилове — ЗДЕСЬ