Отрывок из статьи «Я шагаю по Москве» Петербургский театральный журнал №20, 2000

В «старой» Москве была Малая Бронная. Она откликнулась недавно — не прямо (как несколько лет назад на фестивале Эфроса в театре «На Литейном»), а косвенно и потому каким-то особенным звуком. В спектакле «Железный класс», играя историю двух одиноких стариков, встретились двое властителей дум 1960–70-х, два протагониста двух Театров. Николай Волков и Сергей Юрский. Встретились театр А. Эфроса и театр Г. Товстоногова. «Два театра, папаша!» — хотелось крикнуть, вспоминая одновременно крик Татьяны из товстоноговских «Мещан» и спектакль «Два театра» Эрвина Аксера.

«Железный класс» — это не просто цитата из пьесы, железный класс — это их поколение, это класс их игры, это классы Школ Товстоногова и Эфроса, где они, Юрский и Волков, были учениками, это диалог «классных» театральных методов, определявших еще недавно пути театра. То, что премьера игралась в Петербурге, из которого происходят С. Юрский и О. Волкова (третья исполнительница), дало дополнительные краски: их парные сцены предъявляли иное партнерское взаимодействие, без парадоксов схождения двух школ. Здесь все было привычнее, внятнее и не так интересно.

Будучи лирическими героями и виртуозами психологического театра, Юрский и Волков напрочь убрали из спектакля о стариках все сентиментально-мелодраматические интонации, пользуясь при этом «психологическим жестом». Даже мягкая, «со спущенными рукавами» и свободными руками манера Волкова стала здесь именно им, «псих. жестом» и как будто трюком совместной Школы клоунов. Рыжего и белого. И мне странно было читать упреки критика М. Давыдовой в том, что прославленные мастера не могут теперь сыграть толком даже простенькую итальянскую мелодраму, потому что два часа спектакля Волков, Юрский и Волкова делали все возможное, чтобы простенькую итальянскую и мелодраму ни в коем случае не играть, а играть театральную историю о типах, мастерство которых, железный класс которых кто-то готов отправить в приют, но класс — железный. Смотрите, ап! Мы делаем сальто, мы умираем и снова живем! Смерть старика «Юрского» поставлена как трюк — без слез, моментальным кадром: вдруг упал на скамейку — и все. И последняя реплика старика «Волкова»: «Я жив», — тоже трюк, пароль, звук, посланный в вечность той Малой Бронной…

Не знаю, почему новая Москва так холодно отнеслась к спектаклю (сужу по тому, что читала).