Видео https://vimeo.com/403489206

Виктор Топаллер. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот, прошла ещё одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня долгой преамбулы перед представлением гостя не будет. Надо сказать, что все прилагательные, которые я мог бы использовать — блистательный, неповторимый, восхитительный, — все они были бы к месту, но поскольку я не буду заниматься синонимами, я просто скажу, что сегодня у нас с вами в гостях Сергей Юрский. Сергей Юрьевич, добрый вечер.

С.Ю. Добрый вечер, Виктор.

В.Т. Очень рад Вас видеть.

С.Ю. Спасибо, взаимно.

В.Т. По-моему, с нашей последней встречи прошло без малого 10 лет. 

С.Ю. Да!

В.Т. Сергей Юрьевич, один из ваших персонажей, которого знают практически, наверное, все, кто сегодня находится у телеэкрана, Остап. Он говорил, что пророку Самуилу всё время задают один и тот же вопрос: «когда в продаже будет животное масло?» и «еврей ли вы?» Значит, у меня в связи с этим к  Вам вопрос от вашего прекрасного Остапа. Вы как-то заявили, что во времена, когда модно было быть русским, Вы были всегда евреем, во времена, когда модно было быть евреем, Вы стали русским. Это было несколько лет назад. Меня интересует: на данном этапе кем Вы себя ощущаете?

С.Ю. Я думаю, что это всё — обзывались. И в том, и в другом случае. Потому что я не настолько уж менялся, чтобы изменить самому себе, поэтому я кем был, тем и остался. Вот отношение к национальностям в тот момент, когда их вписывали в паспорт, в тот момент, когда их стали изгонять из паспортов, в тот момент, когда стали возмущаться изгнаниями из паспортов — вот это всё меняется.

В.Т.  Сергей Юрьевич, это правда, что ваш папа очень не хотел, чтоб вы стали актёром? 

С.Ю. Да не очень не хотел, он просто волновался за меня. И очень беспокоился, чтобы я нашу скрытую тогда истинную фамилию не опустил ниже предела, который он поставил, а он поставил довольно высокий предел. Юра, Юрий Сергеевич Жихарев, мой отец, который стал Юрским, взяв псевдоним — у него была непростая судьба, я не буду сейчас длинно рассказывать, хотя сегодня в самый раз говорить об этом. В самый раз. Мы в районе родительских суббот, и стоит о них думать и вспоминать, но я не буду слишком долго говорить. Но он успел, работая и в театре режиссёром, и актёром в кино (в немом), и в цирке, большим руководителем и режиссёром, и на эстраде, он поставил весьма высокую планку своего вкуса. И поэтому он, прямо скажем, хорошо ко мне относясь, боялся, чтобы я эту планку не опустил. Отсюда это было, а не то, чтобы он презирал профессию нашу.

В.Т. Боялся опущения планки?

С.Ю. Конечно, конечно!

В.Т. Сергей Юрьевич, мы будем так, скакать голопом по европам, потому что если я буду вам задавать вопросы только о тех театральных работах и о тех ролях в кино удачных, которые Вы сыграли, то у нас не хватит времени на разговоры, останется только на перечисления. Молодой актёр Юрский, не опуская, безусловно, планку, о которой так волновался его отец, начинает свою творческую карьеру в гениальном без преувеличения театре БДТ, у Товстоногова, так?

С.Ю.  Да, профессионально да.

В.Т. Без малого 20 лет проводит там…

С.Ю. Ровно 20!

В.Т. ...играет прекрасно главные роли, которые гремят на весь Советский Союз. Чацкий, да? Генрих. И в собственной постановке Мольера — можно долго перечислять. И вдруг, после 20 лет, рвёт с БДТ, рвёт с Ленинградом и оказывается в Москве, в театре Моссовета. Два слова об этом, что случилось? Почему же вот из лучшего — ну, на мой взгляд, объективно из лучшего тогда в Советском Союзе театра один из ведущих актёров уходит так круто, меняя свою судьбу. Хотя, казалось бы, чего вообще ещё желать? Или извините, какого рожна ещё надо? 

С.Ю. А я думал, все знают уже об этом. По крайней мере, по крайне мере, Вы знаете. 

В.Т. Многие не знают.

С.Ю.  Ну, не будем их тоже возвращать к столь давним временам. Никуда я вообще не уходил, просто сложилась обстановка, в которой я больше не мог работать. Я был запрещённым человеком, и в течение нескольких лет, пытаясь вернуть себе возможность просто работать творчески, сниматься в кино, где я уже довольно много к тому времени сделал, работать на телевидении, на радио, иметь право быть упоминаемым в рецензиях газетных, и полнокровно работает театре — всё это было запрещено. Некоторые годы это всё можно было мучительно терпеть, а потом я решил эмигрировать в Москву. В Москву была эмиграция, абсолютно равная эмиграции заграницу, столь же сложная и столь же длинная, это длилось несколько лет. На этом остановимся, и дальше пусть кто недопонял, пусть гадает, оставим немножко тайны.

В.Т. Я всё-таки одну вещь ещё вдогонку — Вы меня простите, ладно? Мне казалось, что Товстоногов в те времена обладал такой властью в верхах, что при желании мог…

С.Ю. Нет, нет, сразу скажу, что мог прикрыть, но очень рискуя, и властью он не обладал в верхах. В верхах — не обладал! Он обладал авторитетом, но никакой властью.

В.Т. То есть он восстановить справедливость в отношении своего ведущего актёра был не в состоянии?

С.Ю. Повернуть руль — нет!

В.Т. Москва, театр Моссовета, 79-й год?

С.Ю. Да, я начал в 78-м репетировать, а первую премьеру выпустил в 79-м году. 

В.Т. В 79-м году происходит в Вашей жизни, на мой взгляд, уникальное событие. Вы снимаетесь сразу в двух  фильмах, ставших, ну, не знаю, сейчас принято говорить всякие неприятные слова типа «культовыми», но насколько я знаю…

С.Ю. Я предпочитаю, давно уже предпочитаю слово «народный фильм», да, а теперь говорят «культовый». 

В.Т. Да, надо было умудриться только в 79-м году, в момент начала служения в новом театре, в эмиграции в Москве…

С.Ю. …при запрете сниматься в кино!

В.Т. Ещё при этом умудриться отсняться у Швейцера в «Маленьких трагедиях» и в «Место встречи изменить нельзя» в Одессе.

С.Ю. Одесса — это была просто студия менее наблюдаемая, и поэтому меня упустили, да ещё роль такая полуотрицательная. Потому что я работал — в это время уже действительно работал — только в Азербайджане. Только там мне разрешали сниматься. А Что касается «Маленьких трагедий», то Швейцер, с которым мы до этого сделали сперва «Время, вперед!», а потом «Золотого телёнка», он встал так, так мало кто позволял себе.

В.Т. Как Товстоногов не позволил себе?

С.Ю. Да, да, он встал твёрдо, и рискуя очень сильно, против запрета — а запрет был опять, но он стал так твёрдо, чтобы ему сказали — да ладно, в конце концов, роль-то небольшая, давай. Ладно, потому что уже стояла гигантская декорация, а он не снимал: «пока не будет разрешения, снимать не буду!», это просто уже дорого становилось. 

В.Т. Просчитались,  Импровизатор запомнился всем и надолго. Насчёт маленькой-то роли не попали. Сергей Юрьевич, вы знаете, я хотел попозже, но тем не менее мы так с вами вышли на эту тему! Знаете что давайте сделаем? Давайте посмотрим фрагмент из «Маленьких трагедий», а после этого продолжим разговор.

Идёт фрагмент «Египетские ночи».

В.Т. Сергей Юрьевич, хотите сказать, что только у Швейцера тогда хватило мужества настаивать на том, чтобы Юрский у него работал? Никто из режиссёров больше на себя эту ношу не взвалил? 

С.Ю. Ну нет, ну не будем уж так категорично. Михаил Абрамович Швейцер вообще фигура изумительная, и, мне кажется, при всём том, что его знают, его ценят специалисты, недостаточно оценённая. Выдающаяся фигура! Но другое: пришёл другой герой. То, что я играл В 60-е годы, как в театре, где я был так, ну, основным героем одно время, довольно долгое время, и одновременно в кино, когда были подряд «Республика  Шкид, «Золотой телёнок», когда был Чацкий, когда была там «Крепостная актриса», когда был «Человек ниоткуда» — это всё, всё это 60-е годы.

В.Т. Это был один из первых рязановских фильмов. 

С.Ю. Да, третий рязановский фильм. Да, но это всё герои, которых я играл, — они ушли, герои ушли. И потому исполнитель на эти роли уже должен был быть, ну, куда-нибудь отодвинут. Но в нашей стране отодвижения, что естественно — как, скажем, президент заканчивает свой срок и уходит, у нас это всегда катастрофой выглядит. Так и здесь. Отодвинуть — это значит задвинуть. Происходил этот момент ещё добавочно ко всем тем КГБ-шным делам, которые происходили параллельно этому, по непостижимым каким-то законам.

В.Т. Сергей Юрьевич, откуда эти КГБ-шные дела? Ну, непонятно, что они к вам привязались-то? На самом деле Вы же не этот самый, Вы же не распространяли самиздат…

С.Ю. Нет-нет, не распространял. Это вопросы всё-таки вкуса, симпатии и антипации.

В.Т. То есть вы вызывали отвращение?

С.Ю. Видимо, да.

В.Т. Самим фактом своего существования?

С.Ю. Ну, видимо, я не знаю.

В.Т. Ну, надо сказать, что тогда тогда они понимали, тогда надо отдать им должное. Они понимали, вот что должно вызывать у них отвращение.

С.Ю. Не обязательно отвращение. Просто «это нам не полезно» — этого достаточно. Могло быть и другое. Я говорю как, бывший следователь — я ведь следователь по профессии, по первой.

В.Т. Учились, да?

С.Ю. Да, на юридическом. Могло быть и другое — то, что называется словом донос. Кто-то совершенно не связанный с властью, но имеющий туда какой-нибудь ход, говорит: Вот обратите внимание! Этого достаточно. 

В.Т. Не упустите?

С.Ю. Не упустите! А делается это из его неприятия не власти даже. Но власти говорят: Ну что же, если кому-то не нравится, надо тоже повнимательнее, повнимательнее иметь в виду.

В.Т. Сергей Юрьевич, такой вопрос. В общем, наверное, из достаточно наивных, но тем не менее мне он важен и очень интересен. В какой момент  Вам самому, и в какой момент режиссёрам, которые с  Вами работали, стало понятно, что у Юрского нету амплуа, что Юрский может играть всё: он может играть характерные роли, он может играть роли героические, он может играть роли комические, он может играть молодых, он может играть стариков. В какой момент стало понятно, что Юрский относится к немногочисленной категории актёров, у которых нету амплуа как такового? 

С.Ю. Отдадим славу этого дела Товстоногову. Целиком. Потому что я пришёл комиком и клоуном, я обожал это и к этому и стремился, и этого хотел. И лирически некоторый привкус моей первой роли «В поисках радости» Розова это было. Чуть-чуть краски добавлено, а вообще я пришёл комиком. То, что он сказал — вдруг! уже репетируя «Горе от ума», уже репетируя, уже осталось полтора месяца до выпуска. Он переменил все роли. Я не участвовал в спектакле.

В.Т. A Bы вообще не были? 

С.Ю. Вообще не был. Я репетировал тогда кого? Адама в «Божественной комедии». Комическую роль с саксофоном в клоунском гриме. Боже мой, совершенно другими делами занимался. Он вдруг всё поменял, сказал: Чацкий! Это надо было рискнуть, это надо было повернуть и увидеть, что пришло время, когда эксцентрический привкус необходим даже в высокой комедии, даже в драме, даже в трагедии. Как потом я играл в Шекспире. Так что это Товстоногов, кто заставил меня перевернуться, а потом, когда я сыграл роль Виктора Франка в «Цене» Артура Миллера — вот тут даже можно было сказать, что набор такой состоялся. Но это вовсе не всеядность, потому что я всегда понимал, что мне никогда не надо играть Отелло. Я понимал, что Сирано — я хотел бы сыграть, но лучше не надо, потому что это слишком очевидно. 

В.Т Сирано-то всё равно стопроцентно Ваш! 

С.Ю. Именно потому что стопроцентно! А принцип Товстоногова, который я исповедую: то, что стопроцентно, отодвинем. Лучше сделаем то, в чём можно чего-то ждать, а тут всё уже ожидано.

В.Т. То есть предпочитаете, вместо того, чтобы попасть в десятку своим образом, своей органикой, играть старика у Меньшова, причём совершенно тяжелейшую, как бы абсолютно не свою, и к тому же возрастную роль, чем играть Сирано, который ложится стопроцентно на вас? Интересней?

С.Ю. С этим я и приехал сейчас на американский континент. Последний раз, наверное.

В.Т. Почему?

С.Ю. Ну, очень далеко. Я это сейчас испытал. Это очень, вы даже не ппедставляете, как далеко! А может, представляете… надеюсь, да. Чтобы предъявить не стопроцентное, потому что я мог бы приехать с Пушкиным опять, с Булгаковым опять, со всем тем, что составляет мой всегдашний репертуар, но это школа Товстоногова: то, что стопроцентно…,

В.Т. …то неинтересно?

С.Ю. Не в том дело, что неинтересно,  но неблагородно. Потому что это это спекуляция. Это уже торговая точка, которая предъявляет вещи очевидные. «Вы знаете нашу торговую марку? Мы вам будем давать точно то самое. А потом, когда мы немножко устанем, мы вам вместо того качества будем давать качество хуже, но марка останется.»

В.Т. Замечательная психология! С этой психологией Вас должны были не любить не только представители комитета госбезопасности, но и ваши коллеги, которые — большинство из которых, далеко не про всех говорю — всю жизнь играют «я в предлагаемых обстоятельствах», но только в разных костюмах, а в принципе игры никакой нету, идёт вживую та самая эксплуатация, о которой Вы сейчас так вот отзываетесь. Как же к вам могли относиться? 

С.Ю. Это ваша школа, Виктор, американская, это они нас научили играть одинаково, и именно это ценить, чтобы этого актёра марку видели сразу, чтобы он не менялся. У вас есть исключения — великие, обожаемые мной. Аль Пачино, например, который иначе живёт.

В.Т. А Николсон?

С.Ю. Николсон в меньшей степени, в меньшей степени, но иногда к этому стремится, но Аль Пачино — просто это самый яркий пример перевоплощающегося актёра. А в принципе американское кино — это антиперевоплощение. Если я достиг чего-то, я это эксплуатирую.

В.Т. Типаж?

С.Ю. Так же работают… актёр, артист, творец становится фигурантом, и это есть, считается высшим достижением. Это, вообще говоря, очень для нашей профессии, которая умирает — актёрской профессии, плохо. Потому что от фигурантов шли к артистам, а тут обратный путь пошёл, обратный отсчёт.

В.Т. Сергей Юрьевич, но ведь это русский театр придумал само понятие амплуа. Это ведь не Америка придумала, не Франция, не Англия, насколько я знаю. Амплуа: этот фат, этот характерный герой, этот социальный, это инженю, это инженю-кокет. Ведь в принципе значит, российский театр придумал и выдал на гора вот это ощущение того, что средний артист — всегда исключительно типаж, играть ничего не надо. Надо быть органичным в разных предлагаемых обстоятельствах и в разных костюмах.

С.Ю. Так и было, так и было. Пока амплуа постепенно не закостенело и не превратилось в штамп — то, с чем боролся русский психологический театр — штамп. У нас был драматург, такой величайший, как Островский, который давал возможность внутри одного амплуа, внутри героини, героя иметь столько вариантов, что это расшатывало амплуа и выводила за пределы. А потом — то, о чём мы с Вами только что говорили — достижением считалось изменение актёра: актёр движется, и вместе с ним движется зритель. Поэтому театр был ещё и инструментом познания, инструментом психологического анализа сегодняшнего состояния человека, разных людей. Разных национальностей, с которых мы с Вами начали. По-разному! А теперь, Господи, есть костюмёр, надевается костюм, он может быть древний, может быть полудревний, может быть футуристический, он может быть национальный, а человек не должен ничего менять, на него надели и поехали. 

В.Т. Я обратил внимание на одну любопытную деталь: когда вы снимались у Швейцера в «Золотом телёнке», когда вы играли Остапа, Вам было — Вам, Сергею Юрьевичу, было ровно столько лет, сколько Вашему персонажу — 33 года, правильно? Там говорится, вы помните, «мне 33 года, а что я сделал?  учеников разбазарил…?» В том случае роль легла стопроцентно, а это не смущало? Ведь это ироничное амплуа фата, или как хотите назовите, Остапа. Вот это ощущение всё время вот этого глаза — это ведь было очень близко вашей органике? Вам там пришлось перевоплощаться или это было очень просто? 

С.Ю. Конечно, нет, это я впервые играл такую роль. Я её сыграл в капустнике до этого — иронически, а потом надо было сыграть в кино, уже чтобы это была ирония не моя по отношению к персонажу, а ирония самого Остапа. Нт, это…

В.Т.  Тяжело работалось?

С.Ю. Очень! Легкость приходила иногда, и это было высшим счастьем, но картина-то снималась два года. Полных два года!

В.Т. А зато партнёры, какие! Гердт там, Евстигнеев — созвездие!

С.Ю. И всем было трудно.

В.Т. И всем было тяжело?

С.Ю. Всем!

В.Т. Казалось Гердт просто для этой роли родился, для Паниковского! Давайте посмотрим фрагмент — я понял уже, что не удастся, чтобы не посмотреть из «Золотого телёнка».

С.Ю. Почему ж нет? 

Идёт фрагмет — Остап и Шура в ресторане.

В.Т. Я думаю, что пройдёт ещё очень много лет, а фильм этот всё равно будут смотреть. Пока я что-то не вижу человека, который — не сочтите за комплимент! — который мог бы сыграть Oстапа на этом уровне. Что-то пока не видно, даже среди очень молодых талантливых подрастающих российских актёров. Я в данном случае даже без иронии говорю, тут были всякие попытки это сделать, и как бы выяснилось, что играть Остапа — это не «два притопа, три прихлопа». Вопрос следующий. Мы говорили о замечательных партнёрах, с партнёрами-то  Вам как везло — и на сцене, и на съёмочной площадке. Даже если вспомните «Республику Шкид» — Луспекаев там, да? С кем комфортнее всего было? Я знаю, как много зависит от партнёра, особенно для хорошего, для настоящего актёра это важно. С кем Вы только ни работали, с кем было комфортнее всего, вот с кем? 

С.Ю. «Комфортно» немножко не то слово, потому что для актёра, со всеми привкусами тщеславия этой профессии, для некоторых актёров высший комфорт — это когда актёр чувствует партнёра ниже себя. А есть другой комфорт, если можно это слово употребить, когда… Когда бывает, что люди танцуют вместе и ощущают, что… угадывают движение…

В.Т. Чувствует, что каждое движение будет подхвачено?

С.Ю. …то есть каждый прибавляет другому, и радость от общения. Непрывная радость. Я назову двух людей, которых нет уже. Я назову Мишу Данилова, артиста Большого Драматического театра, который участвовал во всех моих и режиссёрских затеях как мой актёр и партнёр, и в кино, и в театре. Я назову покойного тоже Николая Волкова, с которым мы однажды играли, но очень много, не так давно, но вот Коли тоже уже нет. Я назову артиста, который всегда готов деликатно уступить, но так как он был великий артист, то с ним было безумно легко, потому что ты начинал тоже ему уступать, и в этих всех вещах вдруг начинало всё дорастать. Это Ростислав Янович Плятт. Были и другие артисты, которые, слава богу, живы. Моя партнёрша и моя жена, Наталья Тенякова, это подтвердят все, кто с ней играл и работал когда бы то ни было, в любом спектакле или на экране. Конечно, она идеальный партнёр в своей точности — точности, и при этом непредсказуемости, и абсолютному вниманию к тому, что делает рядом с ней человек. А были и другие, были великие люди, с которыми было очень нелегко и даже опасно. Например, Раневская.

В.Т. Что значит опасно?

С.Ю. Ну, отчасти потому, что она была уже в возрасте, когда могли быть разные неожиданности, с забыванием и всем прочим. А во-вторых, она в принципе была невнимательна к партнёру. Она очень была погружена в свои актерские поиски, тревоги и страхи, во время спектакля. И при всей её невероятной высоте и моём счастье, что я играл с ней, был её режиссёром — при всём том назвать это наслаждением партнёрством, пожалуй, нельзя.

В.Т. Всё время было ощущение опасности?

С.Ю. Конечно.

В.Т. …которое от неё исходило?

С.Ю. Конечно, конечно.

В.Т. В начале 70-х годов, я должен Вам сейчас продолжать признаваться в любви, я пришёл, ещё совсем мальчишкой, в Концертный зал библиотеки Ленина, где читали стихи, причём там разные были, я как сейчас помню, чтецы там были. Кляйнер читал, Клейнер, по-моему, его звали. Да, Рафаэль Клейнер. Я ходил на эти вечера, и однажды я попал на вечер, когда я увидел на сцене вот этого зала библиотеки имени Ленина Юрского. Как сейчас помню, Вы читали «Сапожки» Шукшина. 

С.Ю. Шукшина я много читал, да.

В.Т. Вот Вы читали, если мне не изменяет память, в другой программе Вы читали… Вы Гашека читали? 

С.Ю. Да нет, Гашека нет, но «Сапожки» да, я много рассказов Шукшина читал, Шукшин был моим автором. Жванецкий в то время тоже, это было авторы, которые начинали появляться тогда.

В.Т. Для меня, для мальчишки, мне было удивительно, я понимаю, что там делали чтецы, для которых это определённый жанр. Филармония, чтецкое искусство — замечательно, это совершенно особая история. Очень известный актёр, очень популярный, театральный актёр, актёр кино, которого знают и любят, — что он делает в этом жанре, что ему не хватает на съёмочной площадке и на сцене, что он обратился, пусть к близкому, но всётаки смежному жанру?

С.Ю. Это другое искусство, конечно, но дело в том, что «Сапожки», как и «Обиду», которую я тоже читал, как и «Психопата», как и «Дебила» — целый ряд рассказов, это большой репертуар был, их потом пробовали в кино снять. Не получается. Их пробовали инсценировать. Не получается. Их можно исполнить только монологически, а произведения эти мне безумно нравились. Так же, как я читал, скажем, «Мастера и Маргариту», и всё больше убеждаюсь, что только эстрадное исполнение, чтецкое, когда ты от автора говоришь, оно дает полноту радости этого текста. 

В.Т. Сейчас мы получили этому очень мощное, на мой взгляд, доказательство правоты Вашей.

С.Ю. Ну, не будем обсуждать, у нас с Вами не так много времени, чтобы нам сейчас в критику ударяться. Тот же Зощенко. Зощенко, которого я обожаю и много исполнял, на сцене и на радио. Очень много для пластинок. Попытки сыграть его, то есть разделить на роли, приводят к уничтожению.

В.Т. Хотя такие попытки были, и даже пьесы были по Зощенко. 

С.Ю. А как же! Инсценировать не получается, поэтому моё актёрское чувство, моё чувство любви к сцене и к зрителям, которые ходят в театр… Не хотелось отрезать вот этот весь гигантский пласт. И попробовать его сыграть, как «Онегина», который для меня просто стал самым важным, может быть, моим произведением.

В.Т. То есть прихватить на самом деле, неакадемическим языком выражаясь, то, что средствами театра, выразить невозможно?

С.Ю. В театре это называется словом монолог. В данном случае это монолог на целое большое временное просранство.На целый вечер иногда.

В.Т. Я хочу, чтобы мы с Вами ещё один фрагмент посмотрели, и продолжим разговор. Вы упомянули о Вашей (я не знал, что показать ещё одним фрагментом, но поскольку Вы упомянули о Вашей супруге, Наталье Теняковой, а мы с вами до этого говорили о старике невообразимом Юрского в «Любовь и голуби, давайте оттуда фрагмент и посмотрим.)

С.Ю. Баба Шура — дядя Митя!

Идёт фрагмент фильма.

В.Т. Ну, как я и предполагал, даже малую толику ролей, о которых хотелось бы поговорить, на тему, которую с Вами мы зацепить не сможем. Я вот, например, сейчас сижу и судорожно думаю о том, что как хотелось бы всё-таки поподробнее поговорить о Викниксоре из «Республики Шкид». Как хотелось бы поговорить о Тарталье из прекрасного фильма «Король Олень» — «я злодей, негодяй и так далее», да? Что сейчас, Сергей Юрьевич, я знаю, что вы решили Сталина сыграть?

С.Ю. Я играю его уже полтора года.

В.Т. Ничего себе, это не прямое, это не Сирано де Бержерак, я понимаю.

С.Ю. Да, это очень интересный спектакль, который я хотел привезти в Америку, но мы не нашли продюсера, который бы предложил достойные этого серьёзного, серьёзной затеи, хотя с большим привкусом комедии, достойные условия. Я хотел в Америке это показать, но пока нет, но там мы играем уже полтора года. Это пьеса Иона Друце, которая называется «Вечерний звон»,  «Ужин у товарища Сталина» в моей постановке.

В.Т. Вы сейчас ответили на мой следующий вопрос, выбили у меня табуретку из-под ног, потому что мне было очень интересно узнать, как это Юрский играет Сталина, учитывая, что во всех его ролях (надеюсь, что Вы на меня не рассердитесь), всё время чувствуется некий такой эксцентрично-ироничный, смешливый взгляд. Вот я и подумал: какой же там смешливый взгляд Юрского, который везде присутствует, в таком образе как Сталин? Но вы сами сказали, что это в какой-тo степени комическая роль?

С.Ю. Как ни странно, у Сталина был этот иронический взгляд. И он жестоко, иногда страшно, он очень умел шутить. Я не буду сейчас расползаться и пытаться вам вместо привезённого спектакля рассказывать спектакль, но просто скажу одну из его особенностей. Первый акт я играю без грима, вообще. Это Иосиф Виссариионович Сталин, у себя на даче, и к нему приезжает певица Большого театра. Его офицеры, и он её пригласил попеть во время ужина. Оперную певицу. Татьяна Фасюра играет эту роль. А когда уже публика привыкает к тому, что на сцене Сталин, и это очень интересно для меня — взаимоотношение сегодняшнего зрительного зала, разных поколений, с присутствием этого властелина. Когда уже привыкают к тому, что это Сталин, начинает раскалываться сознание у всех персонажей. И во втором акте, как бы само собой, Сталин выходит в полном гриме. Ну вот просто рассказал.

В.Т. Вот скажите, пожалуйста, Вы человек — характер у вас нетерпимый, тяжёлый? Вы всегда вот производите, я знаю, на многих людей впечатления человека сложного, который может и в общем, каким-то образом достаточно жёстко отреагировать. И к Юрскому надо, в общем, как-то поаккуратней. Вот на самом деле, характер действительно жёсткий и нетерпимый, или это обманчивое впечатление?

С.Ю. Они меня убедили. Я всю жизнь думал, что я человек лёгкий, уступчивый, что я готов на компромисс, что и доказывал много раз самому себе и другим. Мне казалось, что я необыкновенно мягкий человек, но  мне, столько смотрели на меня таким глазом — ууу! — и столько раз говорили подобные слова, что сейчас я стал замечать: действительно, в мои года нынешние я стал довольно-таки нетерпимым. 

В.Т. А что, ведь без причины бы не стали Вас так побаиваться? Значит, что-то у Вас на самом деле такое есть? Или просто Вас наградили?

С.Ю. А вдруг? 

В.Т. Хорошо, тогда переходим — раз раз уже они виноваты, ОНИ виноваты, то вопрос следующий: скажите мне, пожалуйста, когда Вы сегодня смотрите спектакли, телевизор и фильмы, у Вас вызывает дичайшее раздражение падение уровня актёрской школы? Или  Вы считаете, что это нормально, перемелется, мука будет, или вы вообще считаете, что этой деградации нету, театральной-киношной?

С.Ю. Есть. Есть деградация, потому что талантов актёрских не стало меньше. И это всё происходит. Данности есть, но талант — это всего-навсево инструмент, молоток. А вот куда заколачивают гвозди, с какой целью, какой длины и что вешать на эти гвозди? Это уже другое.

В.Т. Педагогов нет?

С.Ю. Идей мало.

В.Т. А педагогов?

С.Ю. Души мало. Тексты стали чудовищными. И как бы ни были хороши актёры, когда текст сделан полностью из картона, что я наблюдаю, читая предлагаемые сценарии, или то, что смотрю на экране уже (бывают исключения, я не говорю, что это всё так), но в принципе чудовищность драматургии, недопустимость уровня языка, мысли, ритмов, полный непрофессионализм в этой области.

В.Т. Но Вы сейчас в основном бьёте по драматургии, а нету ли тех же самых ударов по педагогам, у которых нет высокого класса, по режиссёрам, у которых нет высокого класса?

С.Ю. А  как же, да. Опять-таки отсутствие идей, мыслей. Всё время боятся — Ой, только никакой идеологии, только никакойидеологии, и постепенно — только никакой мысли. Ничего нет. Анекдот хотите?

В.Т. О чём? 

С.Ю. Сегодняшний день. Тут, может, и талант, может быть всё. Входит девушка в Ленинскую библиотеку. Это из серии «блондинки». — Пожалуйста, мне бигмак, пепсиколу и картошку фри. — Вы что? Вы не видите, вы видите, где вы находитесь? Это же Ленинская библиотека, читальный зал! Шёпотом: 

— Ой, извините ради бога, мне бигмак, пепсиколу и картошку фри. Вот если сознание такое…

В.Т. Это по делу! (смеётся). Сергей Юрьевич, к сожалению, как я и предполагал, уже практически времени не осталось, три четверти тех тем, которые хотел с Вами обсудить, остались за бортом, но я был к этому абсолютно готов, потому что понимал, что не уложимся. Мы всегда программу заканчивались стихами. Я хочу сказать, что я знаю: на самом деле очень мало актёров, которые блистательно читают стихи — Вы, Казаков, Алла Демидова. Ну, наверное, вот, пожалуй, всё, я, наверно, просто не всех знаю, есть, наверно, люди, которые хорошо стихи читают, прекрасно читают. Я оставил чуть побольше времени, не одно четверостишье, не два, а, может, Вы что-то прочтёте? 

С.Ю. читает своё стихотворение «Все начнется потом…» 

В.Т. Сергей Юрьевич, вам спасибо огромное за стихи, спасибо за то, что Вы пришли. Я Вам хочу пожелать радости творчества. Я хочу Вам пожелать, чтобы ещё долгие-долгие годы Ваши роли так же радовали всех, как это было на протяжении многих последних десятилетий; чтобы Ваши спектакли приносили ту радость, которую они приносят, и чтобы российская, русская школа актёрской игры всё-таки в какой-то степени продолжала соответствовать таким личностям, извините за высокий штиль, в искусстве, как Сергей Юрский. Счастья Вам, здоровья, и чтобы Вы у нас были!

С.Ю. Спасибо, Виктор, пожелайте, чтобы выдержать духовно и физически эту гастроль и найти контакт со зрителем, с моими американскими зрителями. 

В.Т. Мы не успели с вами на эту тему поговорить. Но насколько я знаю господина Юрского, уж чего-чего, а сил, мужества и стойкости ему не занимать, так что я в этом смысле абсолютно спокоен. Могу даже не желать. Спасибо вам большое.

С.Ю. Спасибо!

В.Т. Дорогие друзья, наша сегодняшняя программа подошла к концу. Спасибо, что вы этот час были с нами, до встречи через неделю, и будьте, пожалуйста, благополучны.

Транскрипт сделан Татьяной Бессон