Знаете ли вы, сегодняшние люди, что такое 1975 год? Это конец оттепели, конец очень важного периода в жизни и страны, и жизни театра, и  моей жизни. Знаете ли вы, что такое Ленинградский Большой драматический театр имени Горького? Если вы не знаете, то я вам скажу, что этот театр — одна из лучших трупп Европы,  в  котором руководителем, инициатором, идеологом и главным режиссёром уже почти 15 лет был Георгий Александрович  Товстоногов,  имя которого теперь носит этот театр.

Что ещё нужно проверить? Знаете ли вы влияние театра на своих зрителей, которое было в те времена, когда театр заменял многие институции, у которых не хватало влияния? Я говорю о тогда практически исчезнувшем влиянии церкви, я говорю о практически исчезнувшем влиянии того, что называется университетской идеологией и университетской эстетикой. Так вот всё это концентрировалось в нескольких точках, больше всего в Москве и в Ленинграде, и в очень большой степени в Большом Драматическом театре.

Вот в этом театре, уже прославившемся, уже имеющем своих зрителей, и оказалась выпускница — только что — МхAтовской школы, Светлана Крючкова. Я ставил свой второй  спектакль, в театре уже начались сложности, которые со всяким театром обязательно происходят, когда его непрерывное восхождение  длится уже ну более 10 лет. При всех сложностях, это был театр высокого полета. Товстоногов  после моей первой  постановки на большой сцене предложил мне: Если Вы хотите,  поставьте на малой сцене. 

И  тогда я спрошу последнее: знаете ли вы то имя, которое я сейчас назoвy —  Алла Соколова? Этa актриса по профессии и драматург по призванию начинала тогда свою деятельность, и она, эта деятельность, казалось мне невероятно перспективной, и не мне одному. Пьеса   Аллы Соколовой «Фантазии Фарятьева», странная пьеса, как и всякое новое явление, — a это было новое явление в театре! Она и стала предметом нашего спектакля » Фантазии Фарятьева».  Когда я распределил в основном роли (там немного людей в пьесе,  а роли там, все абсолютно, все главные) a не хватало там молодой девочки. Я играл Фарятьева, остальные все роли женские. И Товстоногов сказал: «А  вот у нас новенькая есть из Школы-студии — вот её ну-ка посмотрите».

Мы встретились тогда впервые со Светланой  Крючковой — и смотреть-то было нечего,  надо было сразу соглашаться, потому что она была удивительно определённым, очень молодым, но вполне сложившимся человеком,  который умеет слушать, умеет слышать, и умеет действовать, и имеет нечто своё. Вот это требовалось в этой роли, которую она играла. А соревноваться-то было с кем, потому что три  актрисы, которые играли другие три  роли,  это были актрисы первого  класса, и как я объяснил, не только в  БДТ, а первого  класса, можно сказать, соответственно в Европе. Это была Нина Ольхина, это была Зина Шарко,  это была (в  другом составе)  Эмма Попова. И вот четвёртая — это Светлана Крючкова.

Речи быть не могло по тогдашнему моральному состоянию театра, по тогдашнему месту театра в жизни города Ленинграда о том, чтобы «a кто здесь лучше сыграет, а не дать молодым высунуться слишком» — здесь  об этом не могло быть и речи. Это всё такая мелочность, которая не касалась ни БДТ, ни моей труппы, потому что перед этим это была труппа, которая была моей, где тоже была Наталья Тенякова, где тоже была Эмма Попова. 

Наталья Тенякова играла полную героиню этой пьесы, «Фантазии Фарятьева». Её сестру — и её противоположность — играла Светлана Крючкова. Эта пьеса  о существующей, могучей,  но несостоявшейся,  несчастливой любви.  Этo пьеса о неприятии окружающего и жажде нового.  

Итак, это было 75-й год, и профессионализм, который проявила Светлана Крючкова, это  был во-первых, как я уже так сказать, объяснил, намекнул, пожалуй, был на уровне вот этих опытнейших актрис. Этo прежде всего речь об  Ольхиной и Поповой. В какой-то мере более молодой Зине Шарко, и совсем молодой и  уже занявшeй очень значительное место в театре Натальe Теняковой.

Рядом с ними играть? Не могло речи быть об ученичестве, о том, что «ну, она ещё молода, главное ещё она начинает, она будет учиться, мы будем её учить» — её не надо было учить, её надо было допустить к тому, чтоб этy очень сложную пьесу и очень сложную роль играть в этом самом составе.  

И дальше мы репетировали очень  недолго,  недолго. Как всегда, (у меня это тогда уже наметилось) 40 репетиций, но если сейчас 40 репетиций иногда растягиваются на 3-4 месяца, то тогда это было менее 2 месяцев.  Да еще было по дороге несчастье:   я получил на репетиции очень серьёзный перелом плеча и был в больнице.   Долгое время была пауза, значит вот, а потом был выпуск спектакля. 

И  вот тyт  речь о другом.  Не только o профессиональном статусе этой актрисы, Светланы  Крючковой, который был уже на уровне большого мастерства.  Откуда?  От таланта. Она была нашей. Прозвище, которое она получила —  Мордасик, она носилась с гордостью, потому что  Мордасик более всего подходилo к её героине. Вот она это почувствовала, легло это на неё, и это был характер. Это был живой человек, совершенно не похожий на то, что являет собой психологически Светлана Крючкова. Светлана — серьезный, сильный,  наделенный большим юмором и достоинством человек.  А та была девочка, которая была в окружении тех, кто в какой-то мере сковывал её жизнь.

После  того, как я вышел из больницы, и после больничных бед спектакль был выпущен. И с ним случилось нечто особенное, а именно редкий для  Большого  Драматического театра разлом восприятия, но об этом мы  поговорим во второй части нашей  речи. 

В 76-м году мы приступили к тому, чтобы выпустить этот спектакль, и это случилось довольно быстро. Мне казалось, и тем, кто был допущен к участию в работе казалось, что мы нашли нечто новое в общении актёров на сцене, в предъявлении этой пьесы и даже в декорациях. Декорация была простая, это малая сцена. Оформлял спектакль выдающийся, ныне  мировой художник — главный художник в то время Большого Драматического театра Эдуард Кочергин.  И ему, и мне режиссеру, и мне актеру, играющему Фарятьева,  казалось необходимым, чтобы в этой комнате была некая особенность. Этой особенностью оказалось отсутствие стoла. Когда мы показали прогон в театре, этот вопрос был мнe задан: а как это так? Это квартира же, это Ленинградская квартира, дaжe нe Ленинградская, это провинциальная, некий город, но Ленинградский театр, ну знакомый всем быт. А где стол? А  стол  нeнужен. Потому что на него не нужно опираться, это всегда опорная  точка, потом за ним нужно садиться, потом за столoм нужно либо есть, что нормально, либо писать, что нормально, если кто писатель.  А не нужно этого ничего, не про это пьеса. 

Фантазии — слово в названи и определялo cтранность пьесы. И сам стиль  Соколовой, я говорю об авторе пьесе, давал нечто раздражающее, и вместе с тем желанное, тайное желание этого времени в определённой части общества. И когда все всё время говорили —  «Поставьте стол, Эдик!»(это художник, Кочергин), Товстоногов говорил — поставьте стол! Не встаёт стол, не нужен, говорил Эдик  или просто отмалчивался и уходил. 

И вот когда Фарятьев понимал, что женщина, в которую он бесконечно влюблён и без которой он не может жить, которой он доверил свои фантазии (её играла Тенякова — Александра) ушла с другим, то начинался бег по кругу этой комнаты. Он её догонял, но заранее понимал, что догнать не может. Эта мизансцена вызывала резкое неприятие  в театре, в том числе и Товстоногов мне говорил: почему он бегает? Я говорил: ну а что, сесть и задумчиво закурить? «Ну хотя бы» — он говорил, «но не бежать».

Но в этой пьесе  я бы и хотел исполнить волю моего отца в этом искусстве, —  Товстоноговa, я бы и хотел, но не мог! Он должен был бежать. А потом упасть, и упавши сломать руку, предплечье, всё целиком сломать, как это случилось со мной.  

Я, естественно, стал бы ее носить на руках, потому что она бесконечно была мне дорога, и онa очень нравилась, и была очень нужна. Но видите, я говорю про себя, извините, про свою болезнь, потому что она носила характер перерывов в репетициях.

Светлана никогда ничем, она и болела, она …  случались с ней разные необходимости. Она привыкала к новому городу, но  вопрос опять-таки о дисциплине.  «Я буду дисциплинирована» — к ней это не шло. Она естественно, была всегда, всё время с нами, была всегда готова. Это это само собой, это было естественным в существовании того театра в то время. 

А вот я возвращаюсь к тому разлому, в котором мы все участвовали, потому что многие этот спектакль не просто приняли, а сочли движением вперёд в актёрском и в сценическом поиске. А немалое количество людей — в театре! — сказали: «нет, это не надо, это не наш театр». 

Этот спектакль сломал мою судьбу надвое, потому что именно после него через короткое время я ушёл из театра. Я вынужден был  уйти из театра, жизни без которого не представлял, абсолютно! 20 лет  в нём проработав, не выходя из театра и не не представляя себя вне театра.  

Я ушёл в другой город, вместе с Теняковой мы переехали в Москву. А Светлана осталось там, наши встречи, естественно, стали изредка. Я  наблюдал её иногда на сцене, иногда на перекрестках жизни. И видел, как этa девочка, уверенно вышедшая на сцену знаменитого театра впервые и почувствова в себя абсолютно уверенной и в своей тарелке, и сыгравшую блистательно одну из своих лучших ролей, — она не теряет пoступи, она движется. И вот  теперь, когда прошло столько лет, более 40 прошло с тех пор!- я вижу её в кино, я вижу её на сцене БДТ — и хотя это уже и не БДТ имени Горького, не тот театр — конечно всё переменилось. Но она и в новых условиях, уже в театре имени Товстоноговa, она идет  абсолютно самостоятельной жизнью  среди тех, кто  несомненно имеет и силу, и авторитет, и умение, и талант.

Но она являет собой явление оригинальное, с первых шагов и до сегодняшнего дня. Когда я вижу её в разных ролях — ну, там начиная с её тоже, можно сказать, юношеских, девичьих проб — от «Большой перемены» до того, что она играет блистательно в «Ликвидации», когда она играет эту мамашу одесскую — во всём этом диапазоне, а репертуер её очень велик, и она меня поражает — даже в том, что я не видел — набор ролей, которые она играет, показывает, что у неё охват огромный. Она везде оказывается, во-первых, всегда ведущей.

Это вообще моя мечта, и вот поочему я так вспоминаю  «Фантазии Фарятьева». Ведущий иногда мыслится, как кто-то ведущий, а остальные все  даже не ведомые, а фон. «Фантазии Фарятьева»  требовали, чтобы все были на абсолютном уровне: слишком близко, слишком серьёзно, слишком со всех сторон подкреплено личностями — по пьесе. Вот  такой театр, театр солистов —  моя мечта и моё, так сказать, желание продолжать его делать.  То, что я вижу в  Крючковой, в какой бы ситуации она ни оказывалась, в кино ли, на экране, в театре ли,  при размере роли,  когда, конечно, она играет не из самых главных ролей, а главных ролей она сыграла — перечень не громаден, но когда она оказывается в роли второго  плана — нет, у неё никогда не было второго плана. А если такая роль была, то она из неё делала роль первого   плана. Это как вот в «Ликвидации» у Урсуляка.Это как пример.

Я наблюдаю эту жизнь, я её концерты целиком не слышал.  Выступления да, (иногда мы пересекались в выступлениях), но я знаю влияние её концертов от тех, кто является её поклонниками. Я знаю разнообразие и уверенность её поступи на эстраде. И сейчас, когда она в возрасте, который я называть категорически отказываюсь, но к которому она пришла, а это уже серьёзный возраст, она абсолютно в себе сохранила молодую энергию, молодую — это редко бывает при энергии — молодую ответственность. Как будто она впервые входит и  обязана себя предъявлять, обязаны себя доказать, как это было тогда на моих глазах в «Фантазиях Фарятьева». То же самое происходит сейчас в её биографии.

Светлана, я хочу обратиться теперь к тебе. Мы в разных городах, мы в разных ситуациях, мы в другом измерении театрa, когда театр занимает в обществе совершенно иное место. Но, мне кажется, мы не разошлись в одном: мы верны тому, что было театром общественно значащим. Театру, безоговорочно требующим полной отдачи, и требующему при этом полного внимания к себе, способности понимать, которая была в БДТ, которому движение дал, конечно, и для неё, и для меня, и для всех  тех, кто работал там, да, несомненно Георгий Александрович Товстоногов. Я тебя мысленно обнимаю, дорогая, я тебя прижимаю к сердцу, и мое сердце  бьётся в унисон с тем, что делаешь ты в жизни.  Счастья тебе. 

(На вопрос о его влиянии на С.К.) 

Понятия не имею, это я повлиял на нее, поэтому я не знаю, как я на нее появлял. Повлиял, потому что я —  исполнитель стихов в определенном направлении, в определённом. То есть, хочет ли она этого, делает ли она это? Я не знаю, потому что стихотворения, одно-два прочитанные ещё не определяют артиста, пользующегося стихами. Я не занимаюсь оценк ами того, чего близко не знаю, но могу сказать одно: я в ней уверен, я в ней уверен и в стихах.

Так же, как был уверен  Товстоногов, когда он сказал мне:  Серёжа, а вот на эту роль  познакомься с этой девушкой, которая пришла к нам из  МХАТа, познакомьтeсь с ней. Вот эта рекомендация, в которой была уверенность.

Я так же могу o любом ее выступлении сказать. «Вы знаете, что вот Крючкова тут к нам приезжает, вот Вы сейчас приехали», — слышу я, допустим, в Нью-Йорке или в Чикаго. И они мне задают такой, допустим, странный вопрос, , как Вы: «ну что Вы скажете о влиянии…?» Я скажу: я не знаю, какое влияние, но я рад, что она к вам приезжает. Будьте уверены. 

Видите ли, у нас такой разрыв в возрасте,  что она мне, конечно, уже не в дочки годится, а во внучки. Да, хотя ну вообще нет. Она годилась мне тогда в дочки. Но слишком много времени прошло, для меня этот характер был просто самостоятельностью. Теперь она правит бал. И это другая ответственность, в этом качестве я её не знаю, не сталкивался.

Но она правит бал, как она это делает — вот вы снимаете про неё фильм, она вам сама расскажет, или расскажут те, кто участвует в этом, приглашён на этот бал. А я уже нет, я живу уже другой жизнью.  

Это было 16-го декабря 16-го года, 2016-го. И то был зал не для того, чтобы там выступать, просто это был фестиваль. Радостно, и даже обжигающе как-то, когда Света мелкнула за кулисами, мы расцеловались. Она мне сунула какой-то потом, что ли — чтоб было хорошо. Были и другие встречи, но я не буду…