Транскрипт

Сергей Юрский (СЮ): Наш первый дом следующий, дом 26. Вот у меня дворец пионеров, в который я ходил. Вот он. А этот дом — здесь книжная лавка писателей, знаменитая булочная, знаменитая аптека. И что лучше, кони Аничкова моста.

Сергей Шолохов (СШ): Можно говорить, что это Петербург Юрского? 

СЮ: Абсолютно. Я тутошний, я здешний.  Вот это вот ощущение вот от этих перильцев, оно из детства. Вот это то, что можно назвать и ностальгией. Это ощущение  я знаю. Шершавая поверхность. Она знакома. Тут меняли их, но они такие же, оказались такие же совершенно. Сочетание вот этого и гранита. Зимой тут лед такой, сильный довольно, тоже приятно схватиться голой рукой. 

СШ: Она для вас, значит, что-то большее, чем просто речка? 

СЮ: Она для меня, как я написал в книжке, моя малая родина. Моя малая родина — это  Фонтанка. Этот цирк, конечно, для меня раннее детство. Для меня совсем родной цирк московский, на Цветном  бульваре, художественным руководителем  которого был мой отец. И здесь он был художественным руководителем, но тогда мне было 4 года, 5 лет. Очень ранее. Но я тоже его помню. В цирк я прихожу как в родное место.

СШ: Много лет были в БДТ, да? 

СЮ: 20 лет точно, 20 лет! 

СШ: Какие чувства Вы испытываете, когда смотрите на этот театр сейчас: чувство гордости, что Вы в нём работали, чувство сожаления, что Вы его покинули, чувство радости?.. 

СЮ: Всё вместе, и сожаление, и гордость, но главное — неизбывный восторг перед тем, какой это был театр, столь неудобно стоящий по отношению к транспорту, к большим улицам, находящийся на этой, тогда ещё не столь активной магистрали, да ещё в ремонте, и в который стояла очередь& Cутками стояли за билетами люди! И им это было нужно, и они не ошиблись, и до сих пор оне, эти люди, что стояли за билетами, помнят этот театр, считают себя его воспитаниками. Это было — ах!

СШ: А теперь это уже недостижимо? 

СЮ: Думаю, что нет. Думаю, что нет.

Светлана Крючкова (СК):  Был Ефим Захарович Копелян.Его называли совестью театра. Он ушел весной 1975 года, я пришла в октябре. Совестью театра остался Сергей Юрьевич Юрский, конечно. И Наташа Тенякова, потому что они неразрывная пара. Мы понимаем, что люди могут жить вместе и не быть парой. Но они, конечно, безусловная пара. И при них тоже нельзя было делать что-нибудь такое стыдное, несправедливое, потому что он мог об этом сказать совершенно спокойно, совершенно громко. 

А вот главное в его режиссуре, мне кажется, — он никогда не ставил о быте. А я с тех пор с его легкой руки особенно утвердилась в этом своем направлении. Я не могу играть. Для меня самая страшная роль – это «Старые клячи», потому что я играю Марью Иванну. Я так себя превозмогала. Я не могу играть быт. Сергей Юрьевич ставил о бытие. Он говорил про бытие. 

(сцена из «Горя от ума»- с Платоном)

О.В.Басилашвили (ОБ): Допустим, «Горе от ума», Чацкий. У нас вначале шел эпиграф. Персонажи расходились, оставалось место действия, дом, терракотовые стены, белые колонны, лестницы. Вдруг вспыхивала надпись поперек сцены: «Догадал меня черт родиться в России с душой и талантом». Пушкин. Ну, эту надпись, естественно, сняли. Но весь спектакль был пронизан, мыслью, что человек умный, живя в России, испытывает горе, и кроме трагедии ничего это ему не принесет. Смысл такой, понятный вам и мне сейчас. Юрский играл именно это, то есть находился в этой системе координат. Я не буду говорить, как замечательно он играл, это другой разговор. Он находился в этой системе координат. И все, но прежде всего, конечно, Чацкий.

Наиболее трудно мне было играть, конечно, с ним «Ревизора». Потому что в «Ревизоре» он придумал совершенно необычный образ. Мне это несколько поначалу мешало. Он придумал Коровьева из «Мастера Маргариты». Треснувшее пенсне, такой человек абсолютно не крестьянского вида, в перчатках, очень хитрый, когда появлялся городничий в первой сцене и натыкался на Осипа, Осип брал палку, у него палка была в руках, и делал вид, что он слепой, и уходил из этой комнаты. Это было очень смешно. Я, мол, не вижу, уходил наощупь, чтобы не быть  при разговоре Хлестакова с Городничим. Мне это мешало, потому что этого у Гоголя этого нет. Это все придумал Сережка. Побаивался в данном случае, конечно, побаивался. Просто боялся, побьет. Такое тоже могло быть. Человек голодный, сидит уже неделю, ничего не ел. Я тоже, но он, главное, не ел ничего. Может побить. Потому что я все в карты проиграл по дороге тогда. 

А в «Лисе и винограде» я играл Ксанфа, он играл Эзопа. Я играл идиота, очень глупого его хозяин, который возомнил себя философом. А подлинный философ есть Эзоп. Его друзья такие, как, я не знаю, Сократ и прочие. Ну, я так условно говорю. Поэтому я питаюсь мыслями, которые из рекает Эзоп, и выдаю их за свои. Вот такие взаимоотношения. 

СЮ То, чем мы занимались, оно уже принадлежит хорошим, для некоторых, а для других — плохим воспоминаниям.

(сцена из «Горя от ума» — с Молчалиным)

Н.М.Тенякова (НТ): Вот тут Юрский родился вот этим кумиром, не только молодежи, но и всех поколений. Потому что он… Ну и Товстоногов. Это было грандиозно. И по мысли, и по мастерству, и по попаданию.

СШ: А что было в Чацком? Что такое? Что произвело такой фурор? 

НТ: Во-первых, он был очень умный. Во-вторых, он безумно любил Софью. В-третьих, он не боялся быть… Он был остроумный очень. Такой сарказм, но тонкий, не низкий. И в третьих он, (вы, наверное, не видели, вы молодой человек), он падал навзничь после монолога своего последнего, как мертвый. Он падал, но это мог сделать только Юрский с его цирковым прошлым. Было очень страшно. Это была не смерть, но это было такое бессознание. Он не побоялся этого, потому что там в школе проходили… для нас он был такой…. А Юрский падал навзничь. Это было грандиозно! Они его все-таки дотравили. 

ОБ: Вот был процесс Бродского, да? Вам известный, всем известный. Вот я тщательно изучал все написанное Бродским в советский период. И не только написанное, переписку, которая, доступна, и разговоры, записи и так далее. Ни слова против советской власти, ни слова критики. Уж кого сажать, так, Довлатова, допустим, за «Зону» там, или других высказываний прямых, да. Почему сажают Бродского? Можете мне объяснить? Абсолютно чист, как ангел. Ни слова плохого о государстве, в котором он жил. Именно Бродского.

Почему к Юрскому такое отношение было? Мы все были шестидесятниками. Я, Толя Гаричев, и Сережа, и все мы. Нас волна шестидесятничества из Москвы окатила, и Сережа приезжал с гитарой и пел впервые песни неизвестного нам доселе Булата Окуджавы, и «Троллейбус», и так далее, и так далее. Это первое. Стихи Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, и прочих поэтов того времени, многих других, любимых нами. Всё это поднимало нас выше, все жили, как нам казалось, попыткой склонить кого-то наверху к возврату к ленинским нормам, ну и так далее, и так далее, и тому подобное. Вполне объяснимая вещь, потому что те нормы казались нам верхом справедливости, желанием сделать жизнь в нашей стране свободной, ну и прочее. 

Почему на Юрского обратил такое пристальное внимание первый, или какой там секретарь, господин Романов, товарищ Романов? Почему так возненавидел именно этого человека? Потому что у него внешность несколько напоминающая еврейскую? Поэтому что ли? Нет, я не думаю. В чем тут дело?

Бродский и Юрский. Юрский имел массу неприятностей, массу всяких мелочей и немелочей, вплоть до запрета показывать его на телевидении вообще. Однажды, когда показывали какую-то фотовыставку какого-то фотографа, на которой была фотография Юрского, и фотографии не было показано, просто камера шла по лицам, находящимся на стенке на выставке, и мелькнул нос Юрского. Так выставку закрыли и запретили. 

Все, я вам говорю, свидетельствует о внутренней свободе этого артиста. Внутренний цензор, который в каждом из нас сидит, и  до сих пор, не держал его на крючке. А стоит ли, может быть, лучше так? Внутренний, никакой не Товстоногов. Нет, никто. А, а стоит ли, может быть, лучше так? Да нет, пожалуй… 

Он делал то, что велит его сердце, его душа, не думая о том, кто что скажет. Ну, актерские, конечно, мысли его волновали: хорошо, похвалили за талант, это всегда у алтёра есть, но в принципе, что играть — это было его внутреннее дело, и тормозов тут не было. Так же, я думаю, как и у Бродского в его поэзии, и власти чувствовали, что в этих людях, особенно в поэте Бродском, вот эта тайная свобода и неподчинение общепринятым правилам поведения в данной государственной системе очень опасны. 

(Кадры из «Фиесты»)

НТ: Это были все актеры из БДТ, вся команда. И вот тут Сережа не играл сам, у него там маленький эпизод, он там стоял за роялем, пел что-то. Это было волшебное время и прекрасное. Я тоже опять волновалась, потому что мне казалось, что это не моя роль, что я для таких ролей не созрела. Но это старые дела. Ну вот, зато моя заслуга в чем? Это я придумала Мишу Барышникова в роли Ромеро, в роли этого Матадора. Вот это моя заслуга. Потому что мы дружили до этого. И Серёжа долго думал, что делать с Матадором. Кто? Как кто? Миша Барышников. Он и свой костюм принесёт. Он уже тогда танцевал, Дон Кихота, наверное. Он принёс гениальный костюм. И вот этот жест со шляпой! Он гений! Боже мой, он гений!

ОБ:Должен вам сказать; женщины, которые его любили, которых любил он — и Зина Шарко, и Наташа Тенякова — замечательные обе женщины!Зина Шарко — очень его любила.И у них была любовь, роман, там, я не знаю как, что там происходило и так далее, но до сих пор она (до сих пор — её уже нет на свете!) до последних своих дней в день его рождения, уже будучи с ним разведённой, он уже был в Москве, уже был с Наташей, она ставила цветы на подоконник, тюльпаны, потому что он очень любил тюльпаны. Она любила его до конца своих дней. Это не выражалось ни в слезах, ни в чём, нет. Но она свято несла память об этом человеке, не как о человеке, который бросил там, нет, нет, нет. Как святую и прекрасную часть своей жизни. Вместе с Серёжкой.

Наташа — замечательный человек, прелестная актриса, которой мог только позавидовать и мужчина, и женщина. «Вот так бы мне играть, как она играет».Сейчас в Художественном театре, как она играла в Большом драматическом, и в театре Моссовета.Ну тут мера таланта, понимаете. Вот. Да и Зина такая же, в общем.

Поэтому Серёжа знал толк в женщинах в этом отношении. И он сделал все возможное, чтобы они как-то процветали при нём, понимаете. И, наверное, помогал. Но дело не в этом. Дело в том, что каждая из них согревала его душу. Согревала его душу. Это несомненно.

НТ:Серёжа сделал, на мой взгляд, грандиозный спектакль — «Мольер. Кабала святош». Там я уже играла. Они грандиозно с Басом играли эту королевскую, сцену, когдаСерёжа перед королём…Бас тоже гениально играл. Все признают, это было грандиозно Нет, прощаний было несколько, и да и «Мольер», пожалуй… Когда да мы поняли, что мы последний раз играем, то мы просили нашу подругу привести в театр маленькую Дашу. Ей было 5 лет, и она не могла выдержать там весь спектакль, да и не пускали детей в зал. И мы попросили погругу постоять с ней на руках в ложе. Их выгнали! Выгнал администратор. Да, это было прощание. Вы правы.

(Сцена из «Мольера»)

НТ: Эдик Кочергин сделал декорацию к спектаклю «Мольер или кабала святош» Булгакова, ну а когда спектакля уже не было, в этой декорации проходили все похороны.

Светлана Крючкова: Кроме всего прочего, конечно, я ходила на его вечера, поэтические, и слушала его. Я считаю его и Мишу Козакова своими учителями в чтении стихов. И 50 лет, теперь страшно сказать, Мордасик, который играл 16-летнюю девочку, читает 50 лет уже стихи, занимается поэзией. Ну это спасибо вот этим людям!

СШ: А вот страха смерти у вас нет?

СЮ: Некоторые из моих знакомых, в таком примерно возрасте, в котором я сейчас, тогда они были, они говорили впрямую эти слова: «Как я боюсь смерти».   И я их понимаю, потому что Смерть — это не только исчезновение, это даже самые простые вещи, которые так понятны, это боль, это крайнее одиночество. И крайнее унижение. Это ужасно, это крайнее зло.

И то, что сейчас смерть стала такой своеобразной ямой для прыжков, что доказывает небывалое во всей истории человечества количество самоубийц… Террористов и самоубийц, и просто которые не выдерживают темпа и кончают с собой, и те, которые умирают, уносят с собой других по идейным соображениям или по приказу, или по по разным обстоятельствам. Этого не было никогда во всей истории человечества.

(Сцена из «Золотого теленка»)

Транскрипт — Татьяна Бессон.