Запись предоставлена Дарьей Юрской. Транскрибировано с помощью TurboScribe.ai. Транскрипт отредактирован Юрием Кружновым.

Здравствуйте. 

Никогда не думал, что придётся вот так говорить о Серёже Юрском, о Сергее Юрьевиче Юрском, о его 90-летии… Он догнал меня уже по возрасту… БЫ …

Не знаю, что сказать на вашем торжественном вечере, посвящённом его 90-летию. 

Мы с ним были очень дружны. Мы познакомились в Большом драматическом театре, когда им руководил Георгий Александрович Товстоногов. Но, оказывается, мы с ним  встречались значительно раньше, в юношеском, почти детском возрасте, потому что отец его был художественным руководителем (или одним из начальников) Московского цирка на Цветном бульваре, а меня очень часто водили в цирк. И я пересмотрел все программы с Карандашом, с Вяткиным, с сестрами Кох, с Филатовым, с Кантемировыми. Видел даже премьеру Юрия Никулина, который был подставным лицом, – якобы зрителем, и так выходил на арену.

А Сережа Юрский в это время, оказывается, как он мне рассказывал, сидел в ложе для осветителей и оттуда смотрел, потому что он жил в этом цирке и каждый вечер приходил и смотрел, что происходит на арене. Так что мы вместе с ним впитывали этот  цирковой запах конюшни, опилок, зверей, пота… восхищались артистами, которые нас баловали своим искусством.

А потом мы познакомились близко – уже в гримерной, в которой сидели три человека: Анатолий Гаричев, замечательный артист и художник, который свой талант художника, в общем-то, пригасил во имя того, чтобы стать большим интересным артистом; он им стал! я, ваш покорный слуга и – Сережа Юрский. Мы были молодые, веселые, были все в ожидании какого-то чуда, которое с нами произойдет. Но, конечно, первым из нас был Сергей Юрский.

Я пытаюсь сейчас проанализировать, почему он таким успехом пользовался во всем городе? 

Он был, при наличии замечательных артистов во многих ленинградских театрах, –  замечательных, прекрасных, интереснейших, –  одним из первых и самых любимых молодых артистов нашего города. И не только нашего города, а всей страны. Что руководило зрителями, которые тянулись к нему, стремились увидеть его спектакли, его роли? 

Талант? — несомненно.

А что руководило нами с Анатолием Гаричевым, когда мы, сидя в гримерной вместе с Сережей, слушали его рассказы о съемках, – а он первым из нас начал сниматься в кино, на Мосфильме, потом и на Ленфильме? Слушали об некоем Окуджаве, который появился тогда как музыкант и как поэт, и стал известен среди нас только благодаря Сереже Юрскому, который впервые услышал о нем в Москве? Сергей даже выучился играть на гитаре и петь его песенки. 

Что руководило людьми, которые тянулись к Юрскому? 

Талант, конечно, это был очень талантливый и замечательный парень… 

Но мне кажется, его кругозор внутренний, его душа были значительно более подготовлены к восприятию того мира, в котором мы жили. Это была уже душа… как бы сказать?.. –  опытного, взрослого человека, несмотря на мальчишеский возраст, юность. Поэтому и свои роли он насыщал подлинным отношением к тому времени, к тем людям, которые сидят в зрительном зале, подлинным отношением к тому, что окружало его. А мы смотрели, возможно, на мир через некие розовые очки, которые нам надели в школе, в наших институтах, – а у него эти очки были сняты. 

Может быть, так? 

Может быть, эта его свобода восприятия, свобода выражения собственной воли и собственных эмоций – они помогли создать ему незабываемый образ Чацкого в спектакле «Горе от ума» по Грибоедову? Заезженная пьеса, наизусть знали все эти афоризмы и Чацкого, и Фамусова, и Скалозуба, и Софьи, и Молчалина (и так далее) по школе еще. И вдруг эта пьеса превратилась в изумительно интересный спектакль, который смотрели так, как смотрят детективы – а что будет дальше?.. 

Все благодаря гению Георгия Александровича Товстоногова и таланту, необозримому таланту юного артиста Сергея Юрского. Да, он метал бисер перед свиньями, разговаривая с окружающими его людьми в той Москве, но понимал, перед кем он мечет этот бисер. И в конце разговора с каждым из героев он обращался в зрительный зал, полагая, как наивный человек, что эти-то люди [в зале], эти-то люди XX века, они поймут его, они разделят его горечь и горе и помогут ему чем-то.

Но он обращался не понимая того, что зрители – и мы все – остались почти на том же уровне, на котором оставались Фамусов, Молчалин, Скалозуб, Софья и прочие персонажи «Горя от ума».

Это был идеальный Чацкий! 

И я думаю, что прав был Товстоногов, требуя от ведущего этого спектакля, Сергея Сергеевича Карновича-Валуа, который  в начале объявлял актеров и исполнителей ролей. Он говорил: «Сегодня на нашей сцене будет представлена комедия господина Грибоедова – «ГОРЕ… от ума». И появлялась огненная надпись в воздухе над сценой: «Догадал меня черт родиться в России с душой и талантом. Пушкин». 

После этого – как начинали смотреть зрители на то, что происходит на этой сцене, в фамусовской Москве?! И каков был Чацкий?.. 

Эту надпись, конечно, заставили снять. Спектакль шел без этого пролога. Но все равно появление Чацкого на сцене БДТ взбудоражило всю нашу ленинградскую театральную публику – и не только ленинградскую, но и многих других городов нашей страны. 

Это я говорю только об одном Чацком. А что говорить о других его ролях? Ну, например, его старики. Спектакль «Я, бабушка, Илико и Илларион» по пьесе Думбадзе. Старый человек, больной, с больным глазом – грузинский крестьянин Илико. Это было так смешно, так трогательно. И так он пел замечательные грузинские песни, чуть-чуть надсмехаясь над своим древним товарищем Илларионом.Какой это был образ! Как сейчас его помню, до сих пор, как будто он живой передо мной стоит. 

Или профессор Полежаев, великий ученый. Это прообраз Тимирязева. Но это не тот Полежаев, которого вы видели на экранах кино в исполнении прекрасного Черкасова. Не-ет, это не благостный старичок, принявший революцию, а человек, который понимал, что происходит какое-то мировое пе-ре-строение в результате Октябрьской революции. И что оно принесет? Счастье и радость? А может быть, горе? И он осторожно смотрел и мне в глаза [я там тоже играл], и матросам, и солдатам, которые приходили к нему в дом. Чего от них ждать? Я понимаю, словно думал он, их порывы. Но… чем это кончится?.. Вот такой был его профессор Полежаев. Очень интересный, скупой на слова и на жесты человек. Типичный ленинградский академик.

А перед этим Сережа встретился с режиссером Эрвином Аксером, который в 1963-м поставил спектакль «Карьера Артура Уи» по пьесе Брехта. Впервые мы, Сергей в первую очередь, столкнулись с брехтовской системой отчуждения. И Сережа заразился этой системой и создал образ, равный образу Артура Уи, главного персонажа, которого замечательно играл Евгений Лебедев. Сережа создал образ Геббельса по имени Дживола. Это карикатурный образ, который находился – по ощущению моему – рядом, недалеко от Юрского, и артист делал все, чтобы мы, зрители, поняли, какой поганый льстец и лжец и коварный убийца этот самый Дживола, делающий вид, что он благороден, интересен и интеллигентен, начиная с грима, кончая его душой.

Это был новый шаг в творчестве Юрского. 

Я мог бы назвать еще ряд замечательных ролей, но это сделают и без меня на сегодняшнем вашем вечере. 

Сережа не останавливался на достигнутом. Он, как актер, все время, в каждой роли пытался найти что-то новое, свое. Не только в характере персонажа, это понятно, но и найти стиль, манеру поведения актера в той или в другой пьесе. Конечно, это – широта его взглядов, это свобода внутреннего выражения, не дававшие ему права лгать окружающим, глядя на некоторые черные явления нашей действительности, но  позволяющие ему говорить правду, прежде всего со сцены. И этой правдой были окрашены все его роли, даже самые комические и смешные. 

Несомненно, он вызывал отторжение у власть имущих, особенно у ленинградского обкома КПСС, который сделал все возможное – и, прежде всего, первый секретарь обкома партии, товарищ Романов, – чтобы Юрский исчез из города. Сереже были запрещены концерты, концертная деятельность в городе, выступления на радио, на телевидении. У него оставался только театр и поездки по дальним городам Советского Союза. И – все. 

Конечно, это очень плохо и мерзко на него действовало. Конечно, он был очень угнетен, но, несмотря на это, он делал свое дело и делал его блестяще. Ну, например, он не только создавал актерские свои работы, но он был режиссером. В БДТ он начинал свой режиссерский путь.

В 1973-м он поставил на сцене БДТ замечательный спектакль по пьесе Михаила Афанасьевича  Булгакова «Мольер» («Кабала Святош»), где я играл короля Людовика XIV. Этот спектакль был поразительно интересен по своим находкам. Сережа поставил на телевидении «Фиесту» Хэмингуэя, прекрасный телевизионный спектакль с замечательными актерами, очень интересно решенный. Он еще поставил в Большом драматическом театре спектакль «Фантазии Фарятьева», где играл главную роль, пытаясь найти новую форму для выражения того смысла, который, по его мнению, заложен в пьесе.

Он все время искал. И поэтому среди многих его зрителей, в окружении его, кое-кто влюблялся в него, шел за ним, пытался с ним дружить, помогал ему, а кое-кто завидовал. Или просто он их раздражал. И они говорили: «Чего он выпендривается, чего он так выпендривается? Все живут нормально, а он чего-то все время выскакивает». 

Да! А когда он «выскочил» как чтец!.. Я считаю, что лучшего чтеца я лично не видел. Как он читал Гоголя или Зощенко, или Шукшина! Я было хотел сказать фразу: «Я так не смогу». Да уж не во мне дело. Я не видел, чтобы кто-либо из чтецов, выходящих на эстраду, разговаривая со зрителями, превращал свое выступление не просто в чтение – интересное и талантливое – того или иного прозаического произведения, но в спектакль, в котором я видел живых людей и слушал замечательную литературную речь великих писателей!

Что он делал с «Сорочинской ярмаркой», с Гоголем! Помню до сих пор каждую его интонацию. И опять это многих раздражало –  там, наверху. Он, оказывается, находит в этих произведениях нечто то, что мешает продвигаться нам к «солнечным горизонтам коммунизма!» Такие мысли бродили у них в голове. И они сделали все, чтобы он уехал из этого города. 

Когда Юрскому пришлось уезжать… я помню эти дни, страшные дни. Он покинул наш театр, Большой драматический, со своей верной женой Наташей Теняковой, прекрасной актрисой, которую я люблю до сих пор. И слава богу, что она отвечает мне по телефону, мы с ней разговариваем. Дай бог ей долгие годы жизни и здоровья – и его дочке Дашеньке. 

Но когда он ушел из театра вместе с Теняковой, я посмотрел на Товстоногова, который понимал, что происходит в душе Сережи, – и ничем не мог ему помочь, ничем. Ничем. Я видел, как он переживал утрату этого артиста, а сначала – возможность его утраты.

Есть такое выражение – ходил черный, как концертный рояль.… Так! И Товстоногов со мной делился мыслями о Сереже, о его дальнейшем пути в других театрах, о его режиссуре, об актерском его даре. Говорил о том, что бы он хотел поставить с ним, и прежде всего он называл Дон Кихота. Он хотел поставить спектакль о Дон Кихоте. В главной роли выступал бы Сережа. Но все это не осуществилось. К сожалению. 

Тут некоторые борзаписцы пишут, что как только Юрский подвергся гонениям, так сказать, стал неугодным властям, Товстоногов тут же его уволил из театра. Это неправда! Товстоногов боролся за него, как мог. Но как, с кем было бороться?! Он переживал сережин уход как личную трагедию.

И, конечно, театр после ухода Юрского потерял очень и очень много. Я вспоминаю нашу гримерную, куда приходили замечательные наши артисты, наши друзья: Панков, Волков, Миша Данилов, Боря Лескин и многие-многие другие. 

Вспоминаю песни, которые мы вместе пели, руководимые Сережей, стихи, которые он и я читали всем. У нас была никакая не гримуборная, а какое-то «кафе-стойло Пегаса», где мы в антрактах и после спектакля беседовали и на тему того, что мы сегодня сыграли, и вообще о литературе, о политике, обо всем.

Я оглядываюсь назад и заканчивая, что я сказал…  думаю, что, наверное, в Большом драматическом театре эти годы, о которых я сейчас говорю, – ну, за исключением последних лет, отравленных Сереже обкомом партии, его руководителями, – были для меня в Большом драматическом театре наиболее счастливыми. Потому что рядом со мной был человек – Сережа, – на которого я смотрел с восхищением, с белой завистью к его таланту, к его широчайшему кругозору, которым я не владел, которого у меня не было еще, к его пониманию жизни и происходящему на этой земле. 

Когда он уехал в Москву, мы оставались с ним друзьями, приятелями, часто говорили по телефону и виделись. Ну, конечно, это было уже не то тесное общение, которое радовало нас в Ленинграде. 

Все мы смертны, все мы уйдем. Все. Таков закон. Но как жаль, что сейчас Сережи нет с нами. Как жаль, что прекратились его поиски истины театральной, приложенной к тому или иному произведению театрального искусства. Как жаль.

А может быть, они продолжаются где-то там?.. Царство тебе небесное, Сереженька, Сергей Юрьевич Юрский! Я тебя всегда любил и люблю до сих пор. 

Спасибо тебе за все.