<фрагмент «Золотого Телёнка»>

«Командовать парадом буду я»

СЮ: Когда интервью доходит до того, что спрашивают: ну а вот вы актёр? Но вот если вам надо чего-нибудь добиться — можете так вообще притвориться кем-нибудь там, сделать вид и всё прочее? То есть они просто рассматривают нашу профессию как жульничество. «Я чту уголовный кодекс! Я идейный борец за денежные знаки»

<фрагмент «Золотого Телёнка»>

СЮ: Жизнь становится карнавалом, обилие игр телевизионных, круглосуточность телевидения, к которым стремятся в результате все каналы, круглосуточность радио и вообще воздействие массовых средств информации, круглосуточность жизни, круглосуточность работы магазинов — а это значит, живые люди работают. Все живые люди — наши бывшие зрители. Человек, который работает в круглосуточном магазине, как зритель уже потерян. И как читатель потерян, а это идёт во всём мире. Значит, все это есть признаки жесточайшего падения культуры, либо культура требует свободного дыхания и времени. 

Ведущая: Он видит трагическое в будничном, а будничное в трагическом. Он позволяет себе иметь собственное лицо и собственное мнение. Он называет вещи своими именами, он один из тех, кто имеет свободный дух. Дон Кихот в нашей суетливой жизни. Мы встретились с Сергеем Юрским в тёплый сентябрьский день, когда москвичи отмечают День города. Как вы ощущаете свой город?

С.Ю.: Последний мой выход -к вам. После этого я постараюсь не выйти из дома. Я в праздниках не участвую, я не участвую в праздниках, где толпа. <фрагмент «Золотого Телёнка».> 

Ведущая: Вот это движение в Европу, ведь его не хватало?

С.Ю.: Да, очень не хватало, и мы его получили, и я один из тех, кто… Ну, так сказать, испытал эти тяги, а потом испытал, как это на самом деле. И понял, что движение это окончено. Всё! Не потому, что Европа плоха, а потому что нужно либо другим человеком стать и стремиться быть там, либо остаться здесь и пытаться понять себя и мир, и вот всё то, о чём мы сейчас говорим. Бендеровская фраза «Европа нам поможет», или он говорит «заграница нам поможет» — она очень была актуальна и смешна в романе Ильфа и Петрова. Прелестна и очень отражала наши ощущения: заграница нам поможет. Теперь можно сказать мы всё это испытали, и сказать определённо: заграница нам не поможет. Я довольно много работал за границей и общался с людьми, думающими и о наших, и о своих проблемах там, и понял, что у них было ответное дело. Они говорили про себя в определенных кругах: «Россия нам поможет». Они надеялись на то, что мы дадим им духовное возрождение и некие идеалы. Это были и социалистические идеалы для левой интеллигенции Запада. Это были и христианские идеалы, потому что они, читаят Достоевского, читаят Толстого, они говорили — вот там там есть настоящее. Это вот такое было. Теперь, я думаю, иностранцы после всех лет перестройки могут сказать: Россия нам не поможет.

Ведущая: Неужели нет вот влияния в нынешний момент русской культуры на Азию, на Европу, не происходит?

С.Ю.: Дажео на Россию нет влияния, куда ж нам ещё на Европу?

Ведущая: Никакого?

С.Ю.: Да по-моему нет. Есть люди, которые к этому готовы, и тогда разговор получается, тогда есть влияние, тогда человек должен подтверждать что-то вроде «ну порой и я так думал, или и со мной было сходное, но я не предполагал, что это ещё с кем-то… оказывается, да, теперь я понимаю. Это возбуждение, усиление собственной тенденции. Но если человек смотрит то, что ему вообще неведомо, например, он смотрит пьесы «Три сестры», а он привык — как сейчас в современном кино — он смотрит: женщина есть проститутка или вариант: или бывшая проститутка, или будущая проститутка. Ну какая-нибудь проститутка, следовательно, другого он не представляет себе. Он зритель, он привык ходить и смотреть проституток. Он воспитан на этом, потому что у нас же лагерь хлынул. У нас отчасти много зрителей, потому что в лагере театр всё-таки был очень редок, и все вышедшие из лагеря, в том числе и уголовники, миллионы их, заработав деньги на чём угодно, стали ходить в театр, пэтому надо не обольщаться особенно. И вот он идёт, и он  смотрит на трёх сестёр Чехова. Так как женщина есть проститутка, то он ищет, а оно не совпадает. Если это связано с настоящим Чеховым, значит, он говорит: ну какой-то театр ненастоящий, да, ну, это не театр. Если же это театр, который хочет этого зрителя всячески удержать, то он то, что я неоднократно наблюдал, он делает из трёх сестёр проституток и заставляет артистов играть проституток. Тогда говорит: а вот, вот это жизненно! <фрагмент «Республики Шкид»> 

Ведущая:  Книгу вы назвали «Игра в жизнь». Мне кажется, там жизнь?

С.Ю.: Один смысл, потому что я актёр. И кроме того, что я живу свою жизнь, я играю чужие жизни. В эти жизни я играю — в свою нет! Второй смысл — это то, что последние годы, я бы сказал, десятилетия, как я вижу и ощущаю, жизнь превращается в игру. Потому что власть и мущие, средства имущие очень склонны актёрствовать. Они хотят быть на телеэкране вместо актёров. Они хотят играть свои пьесы, они хотят часто мелькать перед зрителями, чего раньше не было. Наличие и обилие возможностей материальных делает их жизнь карнавалом, потому что такого обилия казино, ночных клубов и присутствия в них руководящих людей, депутатов разных там и всё прочее, оно неестественно. Такие периоды в истории бывали, как бывали периоды большого загнивания. Это конец разложения петровской эпохи. Когда маскарады, балы дошли до абсурда. Гримирование, надевание, маски. Теперь это называется слово «имидж», или «образ». Имиджмейкеры имеют большую силу, то есть человек просит, чтобы ему придумали, каким ему быть вместо того, чтобы свою божескую суть разглядывать и выявлять, он спрашивает, каким ему казаться всем, чтобы достичь своих определённых целей.

Ведущая: Вас это угнетает?

С.Ю.: Абсолютно угнетает! Во-первых это уничтожает мою профессию актёрскую, потому что ею занимаются все и не за то её принимают.

<фрагмент кинофильма «?»> 

Полтораста лет люди проливали кровь, и пот уж во всяком случае. Жизнь клади, за то, чтобы восьмичасовой рабочий день стал основным. Потом за то, чтобы были два выходных, потом за то, чтоб был оплачиваемый отпуск, и всё это рухнуло, потому что необходимость денег заставляет людей плевать на восьмичасовой день и на всё остальное. Люди работают больше, чем могут, а потому работают тупо, не творчески. И это есть варваризация общества. <фрагмент «Золотого Телёнка»>

Ведущая: Вы работаете в театре, Вы часто работаете в праздники?

С.Ю.: Но я имею другое свободное время. Я, к счастью, могу сам определять ритм своей жизни, потому что я сейчас в моём положении и возрасте могу себя называть свободным художником. Я либо соглашаюсь, либо не соглашаюсь на работу, это я уже регулирую. И полагаю, что я работаю больше, чем должен работать. Постараюсь это снижать, это не очень просто. Но большинство людей, как я это понимаю, не сами это определяют. А для того, чтобы иметь минимум прожиточный, они должны подчиниться тому ритму, который задаётся хозяевами. А хозяева оказались жесточей государства. И они жмут соки, и вместе с соком все человеческое выдавливается. 

Ведущая: Нам необходимо работать много, чтобы зарабатывать?

С.Ю.: Много — нет. Нет.

Ведущая: То есть достаточно?

С.Ю.: Достаточно. Да, но мне много не надо, я не заболел гигантоманией, если вы помните последние слова книжки, которую я написал и которую мы с Вами сегодня вспоминаем, то это цитата из Библии, и она одна из её фраз для меня очень важных: Господи, избави меня от нищеты и богатства. Это поразившая меня фраза. Её нужно толковать и объяснять. Но богатство есть болезнь, такая же, как нищета. Болезнь, потому что и от того, и от другого избавиться необыкновенно трудно. Я никак не могу себя назвать себя нищим, и не могу назвать себя богатым. Но проблемы хлеба насущного у меня нет, потому что я трудился всю жизнь. Вот так вышло, что я на хлеб насущный заработал. <фрагмент к/ф «Любовь и голуби»> 

Ведущая: А вот ведь 40-е, 50-е, 70-е тоже были трудными периодами в нашей стране. 

С.Ю.: Да, конечно. 

Ведущая: И если сравнить?

С.Ю.: Если сравнить, то у нас же нет выбора, мы не можем выбрать 40-е или 50-е, если бы выбор был, я бы их не выбрал, потому что я не потерял память и помню все тяготы и иногда ужасы этих лет я сейчас их описываю, пишу одну вещь, которая… восстанавливаю эту картинку для себя в подробностях, и для будущего читателя. Я не выбрал бы их, но наша, именно российская позиция, которую мы сейчас с Вами обсуждаем, она состоит в том, что альтернативы нет, как было во время выборов Ельцина, я не хотел этого признать, потому что все время внушали и гипнотизировали, говорили «альтернативы нет». Значит, если вы недовольны, чем-то сейчас и говорите, что падение культуры, значит, вы хотите 40 годы? Нет, не хочу, а альтернативы-то нет. Либо в 40-е, либо сейчас. А почему собственно? Я никогда не ощущал себя обласканым властью. Ни тогда, ни сейчас. Мы не сошлись как-то. Сейчас всё довольно лояльно. Это так, да, и с моей стороны, как это было и тогда, кстати, я не был диссидентом. Но тогда власть до времени меня терпела, однако, ну просто уже все мои товарищи были уже народными артистами, я не был даже заслуженным. Можно было и без этого жить, ничего я не преувеличиваю, ничего тут страшного нет. Однако соответствующим образом ко мне и относились. Человек, на определенном этапе играющий главные роли, не получивший звание заслужного артиста есть никто, есть человек подозрительный, есть человек, которого надо всё время проверять, как и происходило. Так что знаменитость моя была, и она была именно потому, что я не получил звание. Я был артистом для для масс, интеллигенции, своим в какой-то степени человеком героическим — они это преувеличивали, они просто вкладывали что-нибудь, что им хотелось вложить, некоторые поступки… Поступки  мои были только на сцене, они были публичны — то, как я играл и что я играл, ничего больше. Никакой особой деятельности я не вел. Но преувеличивать, что, дескать, я бы ого-го, а меня в КГБ вызывали… да я для них никто. Для них абсолютно никто.

Закадровый голос: Александр Солженицын, он вольно или невольно повлиял на судьбу молодого актёра.? Возможно, после встречи с ним в Юрском начали вызывать в КГБ.

С.Ю.: Наши встречи последние были здесь. То, что я помню, это естественно, Солженицын — слишком крупная мировая фигура, и мои встречи с ним — это для меня подарок жизни. Я помню, а вот то, что мы с ним, встретившись несколько раз, (я был на вручении его премии, я был на его юбилее, который отмечался в шведском посольстве в Москве). Там был немногочисленный состав, и я имел честь, как исполнитель его произведений, быть приглашённым. И вот то, что мы встретились с Александром Исаевичем тогда, и оказалось, что он помнит те наши встречи!..

Ведущая: И чуть подробнее, это почти детектив, или это было страшно? 

С.Ю.: Ну я всё описал это было страшно…

Закадровый голос: В 70-х Солженицин привёз в Ленинград письмо для Товстоногова, и чтобы не подвергать опасности мастера, взять письмо поручили Юрскому.

С.Ю.: Я описываю большой страх обывателя — а я для общества как ещё могу быть назван — обыватель, хотя это и актёр, актёр — это всё-таки — художник. Но в ситуациях взаимоотношений с государством я обыватель. Житель. И когда ты вступаешь в противоречие с государством, а в те времена, и ужас тех времён состоит в том, что государство себя чувствовало цельным. И мы, живущие внутри государства, ощущали его как стальной каркас. Поэтому ты, говоря, что я действую, так, как мне подсказывает, допустим, мой ум и моя совесть, или честь или любое что-то, ты ощущал совершенно реально, что ты встаёшь против стального каркаса, который еще может выдвигать шипы. И эти шипы могут в тебя вонзиться. Вот это ощущение,  это не раз у меня бывало в жизни, как и у всех людей моего поколения, моих поколений  — это и раньше, и позже было. Та ругань, которой сейчас подвергаются правительства, самые высокие люди, чиновники и всё прочее. Это у меня вызывает чувство брезгливости, потому что оно безнаказанно. Когда человек позволял себе просто не согласиться с выдвинутым лозунгом, просто не не явиться на голосование, или ещё больше — явиться и не поднять руку, или ещё больше — поднять руку против в одиночестве. Это очень большой подвиг, потому что это против чудовищного стального каркаса. Я никогда не могу забывать, что Солженицын эти все градации совершил на наших глазах, и сам подал пример бесстрашия. Я смущён его последней книгой, которую я не читал. Я её побаиваюсь читать, потому что я читал и восторженную, и отрицательную критику. Книжка, которая называется «200 лет вместе». Сама постановка вопроса меня — у меня ощущение, предощущение, что она очень несвоевременная. Я должен её прочесть, но пока я её не прочёл, я смущён этой затеей. Но этот я не смею говорить, потому что я не рискнул пока читать.

Ведущая: Вы не грустите по тому времени, когда приходилось проявлять героизм?

С.Ю.:  Нет, я не грущу. Я Вам говорю, что я очень хорошо всё это помню, и это ненавижу. Это было извращенное время. 

<фрагмент репетиции>.

Закадровый голос: Юрский репетирует пьесу Альдоа Николаи «Железный класс». Людмила Касаткина, Николай волков, Сергей Юрский — три персонажа, три актёра одного поколения, им хорошо друг с другом.  Людмила Касаткина: Совершенно, казалось бы, не моя роль. И он думал, что я не соглашусь, а я согласилась с радостью. Поэтому сейчас с Николаем Николаевичем Волковым, и особенно, конечно, с Сергеем Юрьевичем, я с огромной радостью работаю, и хочу быть им полезна, и хочу их не огорчить, и хочу доставить им тоже удовольствие. 

<фрагмент репетиции> 

С.Ю.: Старики, как старики. Это особенности этого возраста, и впадание в детство. Это всё-таки болезнь. Человек живет в одном направлении, и это надо помнить. И мне кажется, в этом есть свой мужественный оптимизм. 

Ведущая: Что делать, чтобы не раздражаться в старости? 

С.Ю.: Раздражаться. 

Ведущая: Актер — это прекрасная профессия?

С.Ю.: Да, это прекрасная профессия, если её не превращать в профессию официанта, которая тоже прекрасная профессия, но другая.

<финальные кадры «Золотого телёнка»>