Сергей Юрский признался, что его не тянет сниматься в современных фильмах, принимать участие в создании нынешней продукции отечественных кинематографистов. Но он по-прежнему на сцене. Недавно вот отметил полстолетия своего там пребывания.

— Сергей Юрьевич, в последнее время все чаще и чаще возникают ретропостановки в театре, в кино. Вот и вы играете «Вечерний звон», главный герой которого – Сталин.

— Честно говоря, прожив часть жизни под портретом этого человека, который был для нас воплощением отцовства и заменой Бога, я никогда даже предположить не мог, что буду играть Сталина. Но в спектакле, о котором вы говорите, Сталин показан не с точки зрения его жертв, не сгустком Зла, богом или Дьяволом, Антихристом, а человеком, страдающим от болей в коленках, в желудке, с больной рукой. Со всеми его радостями и неприятностями.
В том-то и дело, что мне было интересно именно с этой точки зрения попытаться понять, что есть бесконечная власть и реальность носителя этой власти, насколько эта сверхвласть была управляема Сталиным, или же она, приняв извращенную форму. Вышла из-под его контроля и существовала сама по себе…

Парадокс истории, рассказанной Ионом Друце, в том, что единственное желание Сталина, пригласившего на свою подмосковную дачу солистку Большого тетра, — культурно провести вечер. У человека во власти всю страну перевернуть, но когда он хочет такой простой вещи, как «покушать и послушать музыку», это оказывается не в его власти. Вокруг Сталина все становится безумным. И эта тема безумности системы, которая оказывается сильнее своего главы, мне кажется очень важной проекцией на сегодняшний день человечества. Как и то, что культ личности создавался не самим предметом культа, а потребностью этот культ иметь.

— Насколько сегодня в обществе сильна эта потребность?

— Vне кажется, в нашем обществе он сильна всегда. Простой пример: разве редко у нас случается, что на предприятии подчиненные развивают бурную деятельность, стараясь предугадать малейшее желание нового начальника? А именно так и начинается создание малого культа личности.

— А в вас нечто подобное никогда не пробуждается? Как заставляете себя не прогнуться в какой-то критический момент?

— Если я вам отвечу, что во мне это не пробуждается, то это я хвастаться буду. Единственное, что могу сказать: я борюсь. И потом, я все-таки художник. А особенность художника в том и заключается, что он живет в двух реальностях – рядом со всеми, и в то же время на все смотрит со стороны, изнутри себя. В этом смысле я считаю, что занимаюсь серьезным делом. Не в смысле этакой нахмуренности, а в смысле содержательности дела. Это единственное, что меня спасает, иначе я бы бросил эту профессию.

— Вы по-прежнему убеждены в том, что художник ответственен перед обществом?

— Безусловно. Хотя, конечно, художник не уголовно ответственен. Но когда абсолютно отсутствует цензура в кинематографе и в первую очередь на телевидении, превращающем общество в «икру», — утрачивается и всякое понятие о нравственности. Как сказал один очень уважаемый мною человек, только гениальный фильм может себе позволить плохой конец. Средняя же продукция пусть будет как американская, с хеппи-эндом. И сегодня театр стал единственным местом, где человек сидит среди других, не сливаясь с ними, а сохраняя свою индивидуальность. Но, к сожалению, в последнее время и театр себя предает, становясь ретранслятором все тех же ритмов, смысловых уровней, которые предлагают самые низкопробные телевизионные программы. Последнее пристанище свободы мысли исчезает.
Как говорится в одной пьесе, вода течет только вниз. Все ниже, ниже, ниже. А ниже всего – всемирная пошлость. И нет ничего хуже, чем когда проповедуют мораль в виде сусальных украшений. И знаете, что? Я думаю, тот, кто осмелится говорить о простых вещах просто, но так, чтобы не разбежались слушающие его, тот будет великим человеком данного времени.

— Так, наверное, происходит всегда в эпоху смены религий. Утрачиваются одни смыслы, но появляется новая система ценностей…

— Конечно, ведь сегодня мы наблюдаем кризис христианской идеи. Катастрофический. Кризис гуманизма, который, преодолев христианскую идею, породил Возрождение; затем, соединившись каким-то образом с христианством, породил католическую идею. Потом возникла идея, что Бога нет. И тогда, с одной стороны, появился Ницше, с другой – Ибсен. Один на идее утраты Бога плясал, другой страдал. И появились наши богоискатели. А то, что сейчас, при всем количестве крестов, христианство переживает кризис, — это очевидно. Мамона царствует.
В России же свои тупики. Все-таки вопрос традиций очень силен.
Вы знаете, я как-то узнал о поразительной теории, что отнюдь не труд сделал человека человеком, а каннибализм. В так называемом цивилизованном обществе людоедство было замещено обесцениванием человеческой жизни. Для скольких людей ничего не стоит совершить чудовищное преступление по уничтожению себе подобных! Эта тотальная варваризация общества для меня один из чудовищных тупиков, в которые попала наша страна…

— Отчего для нас оказалось так легко превратиться в шариковых?

— Мы оказались не готовы к свободе, а из абсолютного отсутствия цензуры в изначально рабской стране вытекает отсутствие нравственности. И это следствие отсутствия у нас европейской культуры.

Вот пример, может быть, вам он покажется странным… Наши люди на какие-нибудь торжества надевают смокинги, и смокинги эти, хорошо пошитые, из дорогого материала – не «липнут». Хотя иногда это очень статные мужчины, с хорошей фигурой, и, казалось бы, смокинги на них сидят хорошо. А все равно возникает ощущение, что он словно бы чужероден, этот смокинг. Но вот в какой-нибудь латышской деревне, где мне однажды довелось быть на свадьбе, крестьяне, только что возившиеся в навозе, со свиньями, с кроликами, надели на себя сюртуки. Бабочки белые. И на них все это сидело нормально. Значит ли это, что наши статные, умные бизнесмены хуже тех крестьян? Нет, не хуже. Но и те не хуже. Просто так случилось, что одни на окраине той цивилизации, а мы, может быть, и в центре, но абсолютно иной цивилизации.

— Которой демократия не свойственна по определению?

— Увы, не свойственна, в чем мы с вами убеждаемся.
Я в одной газете прочел рассуждения крупного священнослужителя о том, что православие неотделимо от идеи монархии. И это серьезная проблема, ее опасность в отсутствии дилеммы: раз не демократия, то значит – монархия. Я боюсь, что это может случиться, и тогда Петербург опять будет столицей империи, и опять будет император, и будет коронование. И будет трон. И не дай Бог, это будет кроваво…

— Но так ли плоха идея конституционной монархии?

— Дело в том, что эта идея должна созреть, а не быть решенной путем сговора или олигархов, или больших политиков, или больших генералов. Но у нас никогда не возникает созревания…
Мне кажется, наиболее плодотворна для России идея Солженицына – местное самоуправление, земство. Я много езжу по провинции и знаю: мир России – он другой. Различия между столицей и провинцией очень серьезны. Поэтому я уверен, что такая децентрализация может дать то, чего мы даже не предполагаем.

— Но это же, по сути, удельные княжества. А история свидетельствует, что это был не лучший период развития Руси.

— Да, но вот нынешняя Европа не испугалась удельных княжеств – все разваливается и разваливается, все мельчает и мельчает. Скоро Великобритания развалится на три части. И это их не очень пугает.

— Как вы оптимистично это говорите.

— Конечно, потому что я верю – наступит другая цивилизация. И слава Богу… но что это мы с вами все о политике?

— Да уж… Вот вы, например, помимо основной своей деятельности занимаетесь писательством… Откуда такая потребность?

— Не знаю, наверное, потому, что устаешь от чего-то и спасаешься в другом. Однажды я просто начал писать. Вначале – стихи, но поскольку никогда не считал себя поэтом, мое стихотворное творчество не было предметом ни печати, ни обсуждения. А вот прозаические произведения потом оказались изданными. Что интересно, первая моя книга «Кто держит паузу» была издана в 79-м, когда я был «запрещенным», и разошлась мгновенно. Сейчас могу похвастаться, что для многих она стала театральным учебником.
Но надо вам сказать, пишу я, в общем, очень редко.

— Почему?

— А редко накатывает чувство, что надо сесть и начать писать. Но зато когда накатывает – словно шлюзы открываются…

— Не устали от театра?

— Нет, другое дело, что в силу возраста тяжело играть большие роли. Но я не могу не заниматься актерством – такова привычка всех органов. И не буду говорить, что я работаю, потому что нужно заработать. Я работаю, потому что помню слова отца, которые он мне сказал когда-то, незадолго до смерти. Отец мне сказал: «Если все-таки станешь актером, чего я тебе не советую, но, если все-таки станешь, не делай моей ошибки. Будь актером столько, сколько дышать будешь».

Беседовала Елена Боброва. «Петербург на Невском» №2, 2008 год