Ведущий Юлиан Макаров: Приветствую вас, друзья. Сегодня в главной роли Сергей Юрский. Сергей Юрьевич, спасибо большое, что пришли.

Сергей Юрский: Рад Вас видеть.

Ю.М.: Хочу показать вот эту вот программку и сказать, что в театре Моссовета Вы поставили и сыграли одну из главных ролей в премьерном спектакле, который автор назвал «Ресепшн». Автор – Игорь Вацетис. И так как Вы неплохо знаете Игоря, скажите, как долго писалась пьеса и почему время выхода на сцену – вот именно сейчас?

С.Ю.: Пьеса родилась на сцене, естественно. Она писалась в первой половине 2016 года. Показал ее, дал почитать разным людям – немногим – примерно в середине 16-го года, а потом нужно было понять, где её ставить, с каким составом актёров. Потому что эта пьеса имеет одну особенность: там 10 ролей, и там нету ролей второстепенных. Это переплетение десяти судеб, это довольно сложное и редкое явление вообще для драматургии, чтобы были равноправные по значимости и по характерам люди. Поэтому на это ушло время. Вы были у нас на прогоне, я рад с Вами побеседовать.

Ю.М.: Я Вам скажу, совпадает ли моё ощущение после увиденного прогона с тем, что задумывалось авторами. У меня это связано.… Я скажу так: знаете, у Виктора Шкловского есть замечательная фраза: всё было светло, как утро поверившего в себя человека. Так вот, после спектакля кажется, что здесь всё с точностью наоборот. Всё было темно, как ночь разуверившихся в себе людей. Вот предощущение наступающего мрачного и даже местами катастрофичного – большого и непонятного. Или все эти люди, вместе со зрителями, в этом ощущении, в этом предощущении живут? Как Вы понимаете, – жизнь, в общем, с мурашками, с дрожью.

С.Ю.: С дрожью, да. А два года назад, когда писалась пьеса, это казалось смешным. Это за два года она приобрела – не пьеса, а жизнь – и соотношение того, что происходит в спектакле на сцене, и того, что происходит в жизни, всё переменилось. То, что казалось смешным, теперь и людям, да и мне отчасти, кажется, вроде, – не до смеха. Потому что чистилище – ресепшн – это вход в гостиницу, или проходная, или проверка, или чистилище. Это перед концом чего-то. Как ожидание перемен это звучало ещё два года назад. А сейчас, с этим финалом, который я не хотел бы раскрывать, звучит как окончание чего-то.

Ю.М.: Но мы помним сходные эмоции от теперь уже классической пьесы «Носорог».

С.Ю.: Ионеско – да, это мой автор, мой любимый и очень много играемый.

Ю.М.: Потому что их нет, но их все ждут. Вот сейчас это наступит. Вот что наступит, мы не знаем. Вот что это? Но это мало стыкуется с безоблачным рассветом.

С.Ю.: С безоблачным рассветом – нет, не стыкуется.

Ю.М.: Нет? Значит, Ваша задумка и то, что я получил после прогона, совпадают?

С.Ю.: Совпадают. Заинтересовало ли Вас это? Нашло ли это у Вас отклик, или было полной оторопью: почему? что? зачем? Или нашло отклик?

Ю.М.: Очень сложное ощущение, скажу Вам честно. Так как я пришел совершенно с холодным носом и не знал, что будет происходить, то какие-то вещи я бы адресовал тому, что это прогон, и эта вещь ещё до конца не сыгранная. Но по задумке и по тому, насколько это может взволновать, я вижу, что это штука очень и очень перспективная. Я бы вот так сформулировал.

С.Ю.: Очень рад, но это не то, что будет меняться. Это то, что сделано, хватило бы только сил.

Ю.М.: Это я говорю об актёрской наполненности.

С.Ю.: Наполненности, да. Я абсолютно доволен актёрами. И мы договорились, это была не напрасная работа. Я сказал о значимости каждого персонажа, и об их несоединимости – и всё-таки в спектакле они соединены одной судьбой. Ну, посмотрим.

Ю.М.: Это «большая» сцена – Вы вот с Вацетисом… Ну понятно, что если кто-то сомневается, значит, это одна творческая единица – Сергей Юрьевич и Игорь Вацетис: Игорь пишет, Сергей Юрьевич ставит. В общем, ну, близнецы-братья. Но это Ваша первая работа на большой сцене. До этого были потрясающие спектакли, они безумно нравятся, это «Предбанник» и это «Вечер абсурда».

С.Ю.: Но начиналось с «Провокации».

Ю.М.: «Провокации», совершенно точно.

С.Ю.: Которую мы, кстати, играли, как и «Предбанник», и на больших сценах, но всегда уходили потом на малые, потому что нам так легче. А тут как перейдёшь на малую, когда 10 человек, а на самом деле 12 человек?.. Ну какая же тут малая сцена? тесно!

Ю.М.: Но это вносило свои коррективы? вот этот масштаб – для Вас никаких сложностей в этом смысле не возникало?

С.Ю.: Для меня нет, потому что пьесе место на большой сцене, а тем было место на малой сцене, в целях правильного восприятия зрителем того, что происходит.

Ю.М.: Ваша роль в этом спектакле почему-то напомнила мне старый добрый фильм Михаила Швейцера «Маленькие трагедии». У Вас там роль итальянского импровизатора, человека, вовлечённого в происходящее, – но при этом со стороны, – и формирующего пространство и цель происходящего. Вот как, почему это получилось? Это случайно? Нет, мне вспомнилось или?..

С.Ю.: Нет, просто это одна из групп, находящаяся сейчас в нашем обществе. Групп интеллигенции, но это частная группа, которая находится в состоянии некоторой, я бы сказал, разочарованности и отстранённости.

Ю.М.: Вот ваш герой, он кто? Он вместе со всеми, или он всё-таки понимает гораздо шире картину?

С.Ю.: Он понимает шире, потому что он мыслящий человек, потому что он чуть шутливо, а почти всерьёз говорит: а может быть, вообще всё, что происходит, происходит только в моей голове? Может быть, я это всё сочиняю? Потому что вроде – реальность, но она настолько смущает, что я думаю: может, не заражать этой реальностью окружающих? может, это только у меня в голове? Это мыслящий человек, а мыслящие люди – это часть общества, это никак не всё общество.

Ю.М.: Знаете, что меня ещё очень сильно насторожило? Все герои этой пьесы, мне так показалось, они не любят ничего и никого. Вот это совершенно ну… такая, я бы сказал, безэмоциональность; то есть крики есть, и есть возмущение, но нет эмоций, связанных с любовью.

С.Ю.: Да-да, пожалуй, да. Потому что оно… там есть воспоминание о любви. Там есть сожаление о том, что это было, что это в прошедшем времени. Но здесь обстоятельства настолько крутят, что эмоции такого порядка – влюблённости, то есть осветлённости сегодняшнего дня, – да, их нет. Их нет. Была ли цель огорчить смотрящих? разумеется, нет. Я говорю, что это быстротекущее время. Рассмешить своими огорчениями – вот какая была цель. И вот как это я воспринимал, начиная работу с актёрами. Ещё одно – несколько, два года назад, меньше, полтора года назад, несколько месяцев назад… это отражение времени. Для меня принципиально здесь то, что, я Вам скажу прямо, – меня огорчает театр, который целиком погрузился в известные пьесы. Все названия известны, они идут десятками в одном городе, одни и те же названия. Проверено, потому что это классика, и дальше только – а как мы эту классику перекинем? Я перекину так…

Ю.М.: А я хочу предметно, Сергей Юрьевич, извините, что перебиваю. Вы в выдающемся спектакле Товстоногова «Горе от ума» были ну потрясающим Чацким, таким, – вместе с ансамблем, подчеркиваю, – что об этом ходят легенды, и это история театра. Неужели за более, чем 50 лет Вы не видели ни одного убедительного Чацкого?

С.Ю.: Чацкого? Нет, не видел.

Ю.М.: Тогда я понимаю, почему Вы так сетуете на всё.

С.Ю.: А Вы видели?

Ю.М.: Ну нет, какие-то вещи меня всё же волновали…

С.Ю.: Ведь всё время показывают своё мастерство перекручивания того, что известно. Я просто мечтаю как зритель увидеть пьесу, в которой я не знаю, чем кончится. Вот она начинается и – не знаю, потому что нигде это не шло, никто это не рассказывал. Нам рассказывают, дальше уже – понравится мне, не понравится… Вот я предъявляю зрителю четвёртую такую пьесу, которая принадлежит как бы Игорю Вячеславовичу Вацетису…

Ю.М.: Он мастер создания абсурдных ситуаций, коих масса в жизни. А вот Ваша жизнь – чего в ней всё-таки больше? – здравого смысла — я говорю не о ваших поступках, а о том, как формировалась действительность Вашей жизни, благодаря стечению обстоятельств – так вот, в ней больше абсурда или всё-таки здравого смысла? Вообще в нашей жизни?

С.Ю.: Для меня абсурд всегда был поиском здравого смысла. Абсурд – это пробивание сквозь стену существующего абсурда к тому, что должно было бы быть.

Ю.М.: Когда мы заходили в эту студию, Вы очень эмоционально отреагировали на памятную табличку, которая здесь висит на нашем портале. Да-да-да! – оператор Владимир Керакосов! какие воспоминания? Для нас это важно, потому что мы обживаем Шаболовку, мы здесь…

С.Ю.: А я возвращаюсь в Шаболовку, в которой я очень много работал, и когда я вспоминаю первый вход в Шаболовку, то это пугающая цифра. Это начало телевидения, художественного, это 1956-й год! 62 года назад. Это университетский театр Ленинградского университета на гастролях в Московском университете. И Шаболовка,которая снимала спектакль «Тартюф» Евгении Владимировны Карповой, в которой я играл Оргона… Мы играли целиком этот спектакль, и снимал это молодой оператор, с которым мы, зачинатели молодые телевидения, – художественного, – немедленно сдружились, потому что мы делали совсем новое дело. Это было очень давно, 62 года назад, и это был Владимир Керакосов. Когда я вхожу в студию, где написано «Студия имени Керакосова», я накладываю те воспоминания. А потом я много очень, очень много, десятки работ делал здесь, на этой студии, в Шабаловке, писал о ней. Я помню, что в книге Клавдии Ивановны Строиловой, которая здесь была редактором, моя статья целиком идёт среди других, – помню её как попытку осмыслить значение той Шаболовки.

Ю.М.: Спасибо Вам большое; успеха театру, замечательной премьеры и зрительского взаимопроникновения в Ваши мысли – и мысли, транслируемые Вашей командой.

С.Ю.: Благодарю Вас. Благоденствия Вам в возвращённом здании. 

Ю.М.: Спасибо. Сергей Юрский сегодня в главной роли, говорили о премьере спектакля «Ресепшн» в театре Моссовета. Низкий поклон, обязательно увидимся.