Григорий Антимони: Здравствуйте, уважаемые телезрители. Это программа «Час интервью», я Григорий Антимони, и наша передача сегодня необычная. У меня нет гостя, нет собеседника. Год назад ушел из жизни замечательный актер, режиссер Сергей Юрьевич Юрский. 16 марта ему бы исполнилось 85 лет. Вот в связи с именно этой датой мы решили показать вам моё интервью с ним, которое снималось 27 лет назад в Нью-Йорке. Весь разговор тогда был посвящен 90-м годам. Мы говорили о том, что происходит с Россией, с культурой, с самим Сергеем Юрским в эти годы. Многое из того, о чём мы говорили, наверное, сегодня покажется наивным, может быть, что-то непонятным. Но мы решили ничего не менять в той старой передаче и оставить всё как есть. Потому что когда уходит человек такого масштаба, каким был Сергей Юрский, видимо, каждое сказанное им слово приобретает другой смысл, другое, более глубокое значение.

Г.А.: Я очень рад сегодня представить вам нашего гостя, гостя из Москвы, замечательного актера театра и кино, театрального, а теперь уже и кинорежиссёра Сергея Юрьевича Юрского. И первый вопрос у меня к Вам такой совершенно стандартный и, наверное, понятный: что Вас привело в Америку в этот раз?

Сергей Юрский: В этот раз кино, киносъемки. Наша разваливающаяся, но всё ещё производящая картины киностудия «Мосфильм», которая уже так не называется, это концерн, конгломерат студии – очень сложная конструкция – снимает фильм под названием «Пистолет с глушителем». Как часто пишется в сценариях, название условное.

Г.А.: …но в общем коммерческая?

С.Ю.: Да, хотя картина эта не является боевиком, а является комедией. Автор сценария и режиссер – Валентин Ховенко, который нашел возможность начало фильма, которое по сценарию – в Соединенных Штатах, снять здесь, потому что мы вместе с Владимиром Винокуром, играющие две главные роли, играем американцев, американских шпионов, направляющихся в бывший Советский Союз. Начало фильма происходит здесь, поэтому вот мы приехали на очень короткие съёмки в Нью Йорке и на Лонг-Айленде. Лонг-Айленд закончен, Нью-Йорк заканчивается.

Г.А.: Значит, всё-таки кино продолжает сниматься? Жизнь не останавливается?

С.Ю.: Кино снимают, и в больших количествах. Бумага, которая была мне прислана как члену Союза кинематографистов для оценки, какие фильмы мне больше понравились, какие меньше – каждому такая присылалась – я, к моему изумлению, прочёл на большом листе убористым почерком 311 фильмов, снятых за прошлый, 1992-й год. К моему величайшему ужасу, я не видел ни одного. Слышал про три и очень хотел бы их посмотреть, но не имею такой возможности.

Г.А.: Вы знаете, а у нас такая возможность есть, потому что мы получаем фильмы из Москвы и, в общем, довольно часто показываем свежие фильмы нашим телезрителям. Зрители часто просят: ну не надо нам старые, давайте новые, ну, и мы сталкиваемся, в общем, с серьёзными проблемами, потому что они говорят так: покажите нам новый фильм, только чтоб без эротики и насилия. У нас, в общем, довольно определённый контингент наших зрителей, воспитанных, так сказать, на определённых традициях.

С.Ю.: Я и сам так воспитан. 

Г.А.: Ну это понятно, и Вы знаете, у нас проблема: нам почти нечего показывать. Хотя, в общем, все те же режиссёры. Насколько я знаю, в общем, из режиссёров никто не уехал и все продолжают работать, все продолжают снимать, но в массе своей качество фильмов, конечно, оставляет желать лучшего. А вообще вот: что сегодня происходит в российской культуре? 

С.Ю.: Культура, если сказать одним словом, опошляется. Потому что переход к рынку, прямо примененный к культуре, есть, в конечном счете, угождение низменным вкусам. Для очень многих людей, которые нынче имеют власть в искусстве, проблема – «это не пойдет, это люди не возьмут», причём часто они ошибаются.

Г.А.: Извините, я Вас на секунду перебью. Мне не очень понятно, что вы имеете в виду «люди, имеющие власть в искусстве»? Насколько я сейчас понимаю, цензуры практически нет, значит, деньги ищут где угодно. На съёмки, на постановки.

С.Ю.: Да, и они есть.

Г.А.: А кто же эти люди? 

С.Ю.: Ну кто-то эти деньги даёт и, может быть, совершенно не в грубой форме. Впрочем, если Вы вспомните наши былые времена, отказы или требования сделать так или иначе, тоже чаще всего шли не в грубой форме. А в форме «мы вам хотим только посоветовать». Но если совет раз-два-три не примет, то возникала ситуация, в которой человек как-то отстранялся, отставал от поезда общего движения. Да, так происходило? Ну, примерно это же происходит и сейчас. Потому что соревнование, скажем, с американским боевиком, вот то, про что Вы говорите, соревнование пока ещё, по-моему, идет с негодными средствами, оно сидит в мозгах тех, кто определяет…

Г.А.: То есть тех, кто платит?

С.Ю.: Ну да, те, кто платит деньги. А часто и очень нередко, это опять те самые люди, физически, это те же лица.

Г.А.: Интересно, честно говоря, мы думали, что это происходит несколько по-другому. Что… ну, существует, так сказать, условно говоря, некий там предприниматель, который, кроме всего прочего, вкладывает деньги и в кино. Иногда надеясь на этом заработать, иногда нет. Ну, так происходит во всём мире, в общем-то.

С.Ю.: Так происходит во всём мире, но я не выделяю, кстати, наше кино из общего мирового процесса, и мне кажется, что снижение уровня коснулось и мирового кинематографа. Если говорить только о кинематографе. Как ни странно, картины, которые были сделаны 10-20 лет назад и в Европе… ну, кино Америки я знаю в меньшей степени. Только по фильмам, которые оказывались выдающимися, в общем. Или это продукция уже видео, которое массово уже идёт. А вот нормальную среднюю продукцию, очень здесь качественную, знаю меньше. Но европейское кино более-менее знаю. И когда ты смотришь картину 10-15-летней давности, ты видишь, что в нынешнее время произошло что-то странное, начиная со сценаристов, продолжая режиссерами и актерами, какое-то падение уровня. Исключения есть, ещё раз говорю, но общее падение уровня по содержательности, по классу и просто по компетентности в том, что составляло искусство кино, оно стало таким общедоступным. Иногда кажется, что человек купил себе музыкальную машину, привёз её, поставил дома и стал баловаться, и вроде даже и музыка получается, аккомпанемент есть – так же и в кино, все внешние атрибуты. Плёнка стала хорошая, в основном она дорогая, но где-то находятся деньги, чтобы её покупать. Вот Вы видите, мы даже снимаем в Америке, какая роскошь! Надо Америку – снимаем в Америке. Целый ряд внешних обстоятельств любой картины, вроде бы говорят о большом движении вверх, а на самом деле отсутствие преград снизило компетентность. И в операторском искусстве, – то есть все подряд профессии я мог бы назвать, и обнаруживаю это с большой печалью. Иногда мне говорят, что это мнение просто человека, не понимающего, что сейчас другой вкус у публики. Ну другое, ну все не того ждут! Но я не спешу согласиться с этим. Я не чувствую такого уж разрыва между поколениями, чтобы мы не могли понять друг друга и вкус публики. А это прежде всего определяется в кино молодым зрителем, чтобы он был уж настолько не соединённым. Вообще, думаю, что кино стоит позаботиться о своём будущем сейчас. 

Г.А.: В то же время, в общем, продолжает снимать Кира Муратова, и Герман. В общем, – и все люди, от которых…

С.Ю.: Герман не продолжает снимать. Герман сейчас только находится в  съёмках, которые всё время останавливаются, какие-то остановки происходят, после паузы, я боюсь точно назвать, но по крайней мере 10-ти лет. Ничего себе «продолжает снимать»!

Г.А.: Ну, во всяком случае, имеет возможность.

С.Ю.: Имеет возможность, да, а возможности такие, которых даже представить было трудно. И может быть, даже здесь это трудно представить. Такие сейчас есть возможности начать снимать. А вот когда уже начали снимать, оказывается, что всё сыпется под руками. Впрочем, Кира Муратова, и Герман, названные Вами, это, конечно, выдающиеся режиссёры, действительно. И причислим их к исключениям.

Г.А.: Не они в те годы определяли, так сказать, кассовый этот поток, и не на их фильмы, в общем, ломилась публика, даже в те годы. А вот, кстати, что же, всё-таки, происходит с тем, может быть, тонким, но всё-таки слоем, который был в наше время в Москве? Когда достал книгу, передал другому. В ЦДРИ показывают Пазолини – слух прошёл, и огромная толпа. Или премьера на Таганке, вот это сохранилось или нет? 

С.Ю.: Нет. Нет, не сохранилось. Я думаю, что это ощущение знакомо и нашим зрителям, и Вам, и мне. 

Г.А.: Ну конечно!

С.Ю.: Когда книга дана на два дня, она имеет другой почему-то вес. Страницы иначе липнут к пальцу, и глаза читают другими внутренними какими-то рецепторами. А когда ты получаешь эту долгожданную драгоценную книгу путём покупки у лотка, где на том лотке лежит она же в другом издании, Набоков, допустим, долгожданный. Набоков лежит в московском, втором московском, минском, парижском, там-там, там-там. У меня есть деньги на это, я беру это, и принесённая эта книга, почему-то, по непонятным причинам, ставится на полку или кладётся на край стола. А вот раскрывается уже гораздо позже или вообще не раскрывается.

Г.А.: А может быть, это нормально?

С.Ю.: Я стараюсь думать, что нормально. Однако вот у Вас интонация была особая, когда Вы говорили про это время, да?

Г.А.: Вот это уже да, этим жили. Наверх, наверх, куда ты от этого уйдёшь? Знаете, у меня есть здесь приятель, американец, славист, который жизнь свою, можно сказать, посвятил русской культуре. Он хорошо её знает, любит, и в те годы он очень многим помогал. Он привозил книги, старался здесь что-то сделать. И сегодня он не понимает, что происходит с этими людьми. Но он, так сказать, в достаточно узкой области работает. Он занимается шестидесятниками.

С.Ю.: Достойная тема, я думаю!

Г.А.: …и он говорит: я не понимаю, что с ними происходит. Вроде бы они за это бились, они головы хотели за это положить, и вдруг сейчас – один вообще перестал писать, другой стал таким ярым государственником, с совершенно определённым, в общем, душком. Вот. О третьем вообще ничего не слышно. Четвёртый эмигрировал – что происходит? Вот с этими людьми? 

С.Ю.: Я думаю, что среди многих других проблем, – а эта проблема очень ёмкая: что происходит с людьми, тем более в этой великой стране, которая вся сейчас вихляется, – одна из проблем в том, что художник, для того, чтобы чувствовать себя в творческом состоянии, в напряге, должен сохранять автономность жизни. И, как ни странно, в период тоталитарного государства, именно потому, что давление было очень сильным, человек либо не претендовал на звание художника, либо, если претендовал, то некоторую долю автономности давало ему такое сопротивление: я имею некоторый мускул, чтобы держать потолок, чтоб он мне не сел на голову. Поэтому в искусстве отбирались люди, которые могли вот это держать. 

Г.А.: Естественный отбор?

С.Ю.: Естественный отбор. А сейчас автономности почти нет, потому что истинные художники не занимались прославлением режима, или прославляли его в меру абсолютной необходимости, но дальше говорили то, что принадлежит им, и именно за это их и ценили. А сейчас значит, что? Всё время прославлять случившуюся перемену? Вроде бы, ну да, я готов, готов прославлять, но это не будет искусством, это будет политической речью с признаками угодливости. Или становиться государственником, чем художники становиться не должны? А у нас сейчас очень многих художников тянут как раз в государственники. Как ни странно, автономность и вот эту стойкость, сейчас труднее, может быть, сохранять, а потому и потенциал как-то испаряется. Вот моё ощущение. Это малая часть проблемы, но мне кажется, значительная. 

Г.А.: Вы знаете, приезжающие к нам актёры, режиссёры, с которыми мы здесь  встречаемся – причём те, кого любят, знают по десяткам фильмов – они… в общем, из разговора с ними создаётся такое впечатление, что они как бы выброшены из какого-то мощного потока, который куда-то идёт, и они на обочине этого потока. Они не знают, что делать. Что это?

С.Ю.: Очень понимаю это ощущение. 

Г.А.: Вот я вспоминаю разговор с Евгением Павловичем Леоновым. Здесь, он говорит, я просто нищий старик. В конце концов, в конце моей жизни – не знаю, кому я нужен. 

С.Ю.: Это говорит действительно великий артист! Печально. Печально, но очень понимаю.

Г.А.: И, кстати, возвращаясь вот к моему знакомому американцу. Даже человек, занимающийся много Россией, всё равно остаётся американцем. Это естественно. Он говорит, я не знаю, чего же они хотят. Везде, во всех странах нормальных тот же самый процесс. Значит, художник от кого-то зависит. Раньше он зависел от, скажем, цензуры, от советской власти. Сегодня он зависит от того, кто даст деньги, это нормально. В общем, никто, так сказать, даже Феллини, деньги просто так не несёт. Значит, и этот продюсер зарабатывает…

С.Ю.: Там совсем сложно. 

Г.А.: Вот зарабатывает деньги, там, на коммерческих боевиках, и, так сказать, из этого, в общем, у него получается возможность дать снять тому же Феллини. Ну, у вас же всё идёт к этому, это с одной стороны, а, с другой стороны, что касается вот этого мифа о самой читающей публике – так оно и было, я знаю. Он говорит, у вас же книга была абсолютизирована, она занимала совершенно ненормальное место в жизни. Так же, как искусство. И сейчас, когда всё становится на свои места. Ну, может быть, в каком-то уродливом виде, может быть и явно…

С.Ю.: А вопрос: нормальное место книги и искусства в жизни человека – это близкое к нулю, получается? Потому что в принципе так происходит. Это потребность какого-то… И так-то не очень высок слой, который интересовался этим. Он всё-таки составлял примерно 7% в городах бывшего СССР, в России, во всяком случае. А значит, нормально – это при нуле? Неужели это так? 

Г.А.: Ну, трудно сказать, скажем, если говорить об Америке, то слой людей, которые действительно интересуются высокой культурой, так скажем, конечно, невелик. Я думаю, что это так и во всех странах. Может быть, это нормально?

С.Ю.: Я вот обращусь к зрителю напрямую, если Вы позволите.

Г.А.: Да, конечно.

С.Ю.: …и задам им вопрос, на который они сейчас ответить не смогут, но, может, я приеду ещё раз и будут тогда концерты, и, может быть, тогда мы поговорим с глазу на глаз, и взаимно. Я ездил очень много по городам России, выступал, и почти всегда – в те самые, тоталитарные времена – почти всегда разговор с директорами клубов носил характер такой, когда ты приезжал в далёкий город. Вы понимаете? «У нас здесь, конечно, не Ленинград, не Москва, у нас народ простой, поэтому, мы знаем, у Вас там разный репертуар. Вы для наших выберите что попроще. Что-нибудь, знаете, посмешнее, повеселее, и покороче – покороче, потому что, ну, потом ещё посидим…» Если бы я им доверился, наверно, во-первых, не надо было бы делать так много программ, а во-вторых, наверное, я бы совсем давно уже потерял всякую веру в самое главное составное нашего искусства российского – в зрителя. Но я им не доверился, я половинчато себя вёл. Я старался делать программу, в которой внутри было и попроще, и сильно посложнее. И чем дальше шло время, и чем в более глухие, как мне казалось, места я попадал – от Магадана и Петропавловска-Камчатского до Чукотки, от прибалтийских городов до Кавказа, Урал, Волга – тем больше выяснялось, что это не так, что это упрощённое нежелание воспринимать вещи чуть более сложные, а потому, на мой взгляд, более интересные, не плоские вещи, касалось это директоров клубов, касалось только тех, кто определяет искусство в данной области: начальников Управления культуры, их штата. Среди них и другие были, но в основном, так. А зритель, та тысяча человек в зале, которая там сидит, иначе мыслит.
И я Вам скажу, вот последнее впечатление (я сейчас редко очень выступаю), но последние мои впечатления были от… ну, Севастополь – город культурный, назовём город, который мало здесь известен, город Курган. В начале этого года я дал три концерта в Кургане. И предложил, – я редко это делаю, часто я это называю «Иерусалимский концерт», с Иерусалима это у меня началось, – когда я предлагаю второе отделение читать по заявкам зрителей, и предлагаю в антракте написать, что они хотят, проверяя это ощущение. И когда большинство записок было связано с поэзией, на всех трёх концертах, или с произведениями совсем не плоскими, совсем не несложными, мне это еще раз доказывало, что все-таки зритель существует. Беда в другом, беда в том, что стенка, которая стояла, очень прочненькая, между производителями искусства и зрителем, за которой очень следили, которая называлась цензурой, и которую сняли – сейчас, кажется, вырастает гораздо более высокая стенка между зрителями и авторами культуры. Эта стенка невидимая, потому что она нецензурная, это стенка – вкус тех, кто даёт деньги. Вот те самые люди, которые говорят: наш житель, знаете, простой. Но те говорили: так сказать, вы извините, если можно, не читайте сложного. А теперь не говорят таких слов. Нам говорят: это не пойдёт. Пойдёт другое. И есть масса возможностей просто это отстранить, не внедрять. Поэтому стенка может оказаться гораздо более высокой.
Самая большая ценность, повторяю нашего искусства, это воспитанные этим искусством и вот этим – передачей книг друг другу, с 19 века ещё это идёт. Журналы, вот, книги… Если всё это устранится, если всё будет как в нормальной стране. Потому что в каждом городе есть большой книжный магазин, где есть всё, а если нет, то мы выпишем. Всё меньше будет хотеться выписывать, только профессионалы будут выписывать. Поэтому это своеобразие России, порожденное, может быть, и страданиями, может быть, веками страданий — это своеобразие есть достоинство, которое, пусть входит рынок, пусть все меняется, но это достоинство нужно любыми способами сохранять. Оно будет полезно не только России, но и миру как заповеднику определённых небывалых взаимоотношений искусства и зрителей. 

Г.А.: Значит, Вы в этом смысле всё-таки считаете, что у России есть какой то, ну, скажем, я говорю о культурном движении, есть какой-то особый путь, отличный от…

С.Ю.: Я этом убеждён. И сегодня, за 5 минут до начала, до включения камер, когда я задал вопрос: кто, кроме России, имеет своё вещание на своём языке в Америке, на все регионы? И Вы мне ответили: никто.

Г.А.: Кроме испаноязычной эмиграции. Но это совсем особое. 

С.Ю.: Во-первых, она гигантская, во-вторых она исторически здесь присутствующая. А если сравнительно новая, крупная эмиграция, которая выражает, видимо, всё-таки потребность людей разговаривать? И не только же новости вы здесь передаёте. Я знаю ваше направление программы. Значит, это идёт не только от этого стола, а это идёт оттуда. Вот оттуда, из камеры, от громадного количества людей, которые вот они и есть эти самые, вот они привезли это с собой, и никуда это не деть, я надеюсь, что и дети их воспримут эти корни. Я вовсе не хочу никого там воспитывать, и всё такое, нам всем это присуще. Ну, скажем, не хочется хвастаться и как-то выделять себя – мы хорошие, кто-то плохой – не в этом дело. Но искательство истины в искусстве, этический момент в искусстве свойственен русскому искусству. И когда этого недополучаешь почему-либо, образуется вакуум. Люди этого хотят.

Г.А.: Общаясь с нашими зрителями, получая письма, телефонные звонки, мы чувствуем эту постоянную потребность в общении с русской культурой, хотят больше, больше. У нас вообще вся программа построена только, – только на русской культуре. Вот здесь, кстати, попутно коснусь ещё одной темы. Может быть, не очень, не очень приятной. Вы знаете, несколько лет назад, когда приезд сюда какого-нибудь актёра из России считался событием, в те годы, мерки были, ну, так скажем, несколько занижены, именно у здешней аудитории. Когда это превратилось в поток, когда одновременно, скажем, по Штатам гастролируют, наверное, 15-20 вообще известных актёров, меняется, и отношение к этому, когда это становится ежедневным. И Вы знаете, – к сожалению, я должен сказать, что очень многие люди с устоявшимися прочными репутациями в той жизни, они – не скажу, что роняют её здесь, но, – как сказал один человек, занимающийся гастролями актёров из России: это напоминает мне, как в мои годы называлось, – «чёс по гарнизонам». 

С.Ю.: Да, похоже, похоже.

Г.А.: И странно, что люди, приезжающие оттуда, не понимают, что те, кто приходит на их концерты, в общем, ожидает встречи всё-таки с тем, что они помнят по тем годам. Это с одной стороны, а с другой стороны, – они как-то не ощущают, что люди здесь всё-таки имеют возможность выбирать, даже русскоговорящие.

С.Ю.: Невероятно, невероятный выбор.

Г.А.: И становится очень обидно, понимаете? Вот именно за такое отношение к искусству, как к чему-то второсортному. Вот съездил в Америку, вот прокатился по всем этим русским комьюнити…

С.Ю.: Это очень обидно, потому что действительно всё поставленное на поток – и достойно отношения как к потоку, а не как к вещи индивидуальной. Поэтому я хотел бы обратить внимание и зрителей, и Ваше, скажем, на пребывание здесь человека, который никогда не принадлежал к потоку. Артиста, которого Вы помните по Ленинграду или по кино, Михаила Данилова, из Большого Драматического театра, который здесь находится 9 месяцев, будучи гражданином нашим, российским. Он очень тяжело болен, он сейчас в Бостоне. Он ждет лечения, и благодаря замечательному отношению врачей, которые пришли на помощь, действительно, это…! Назову просто имя – доктор Аткинс, который пришёл на помощь и который сейчас будет его вторично лечить от очень тяжелого заболевания. Но вот Данилов. Оттуда везут людей, договариваются, и вот это ощущение: «ну заехали – проехались». А другой… вот он живёт здесь 9 месяцев. Я бы мечтал его представить, если мне доведётся ещё в ближайшее время оказаться здесь, я просто буду просить разрешения представить его, потому что вот с кем интересно побеседовать. Вот человек, который несёт культуру в ее очень многих измерениях, потому что он и мастер фотографии, он и художник, он и человек, занимающийся музыкальным оформлением, и он актёр замечательный кино и театра. А тут тоже образовался поток. Челночные операции, бартер.

Г.А.: Бартер по культуре, да. Мы будем очень рады встрече с Михаилом Даниловым у нас в студии. Если это будет возможно.

С.Ю.: Я думаю, возможно, я к нему поеду в Бостон, чтобы его навестить, и поговорю с ним, в каком он состоянии сейчас, но мне просто очень бы хотелось, чтобы аудитория, которую я немножко знаю после первых своих концертов, – очень бы хотелось, чтобы она получила этого человека, а он получил её, для разговора.

Г.А.: Ещё такой вопрос, Сергей Юрьевич. Вы политикой занимаетесь?

С.Ю.: Я ею болею.

Г.А.: Я имею в виду в таком смысле, скажем, как…

С.Ю.: Был ли я депутатом? Нет.

Г.А.: Я знаю, что Вы не были, но… в таком смысле, как, скажем, Хазанов или там Слава Говорухин?

С.Ю.: Нет, с Хазановым мы работаем вместе, просто рядом, и он основной мой политинформатор. Он мне рассказывает постоянно, мы играем в одном спектакле, и постоянно я от него всё это слушаю, и мы с ним спорим, и возмущаемся, и, там, не соглашаемся. Ну, само собой, нет, я не занимаюсь этим, потому что позиция моя беспартийная. И она зависит от того, какие приходят мысли и ощущения мне, какие выводы делаю я. Я боюсь их навязывать; для того, чтобы навязывать, нужна действительно партия, ощущение «мы все вместе». А в партию я не вступал, ни в какие годы. 

Г.А.: Я почему спросил. Для меня явилось несколько неожиданным Ваше появление на Васильевском спуске.

С.Ю.: Могу объяснить. Если это показывалось здесь. Просто, Вы знаете, это очень интересно, вот как за всё нужно нести ответственность. В течение нескольких недель оглушительная компания внутри работников искусств охватывала всё большие слои, и люди высказывались, высказывались, призывали. При том, что я голосовал за Ельцина, я внутренне сохранял эту беспартийную позицию, приходил на все собрания актеров, и чаще всего мне просто становилось невыносимо душно, рот не открывался, я не мог говорить, я уходил с этих собраний и ни разу не выступил. Но здесь давление было оказано очень сильное, что мне в результате очень не понравилось. Я понял, что я опять-таки подвергаюсь… И однако я заранее составив речь свою, решил пойти. Один раз. Не то, чтобы я жалел, но ситуация и сейчас кажется мне фальшивой, и мне очень жаль. Почему фальшивой? Во-первых, потому что тебя приглашают не высказать своё мнение, а высказать мнение, которое заранее очевидно тем, кто тебя приглашает. И это знаки нехорошие. Во-вторых, потому что я увидел толпу, которая не внимала говорящим, будь то Боннер, которая говорила за несколько человек до меня, будь то эстрадные артисты, которые пели – толпа не внимала.

Г.А.: Да, они жили к своей жизнью.

С.Ю.: Она балдела, толпа, и я понял, что это делается не для неё. Делается только для телевидения. Вот здесь я должен сказать о той новой роли телевидения, которая меня смущает.

Г.А.: Я, извините, Вас перебью. У меня было ощущение после просмотра этого концерта, что Вы там были совершены инородным телом. 

С.Ю.: Я так абсолютно таким себя и чувствовал. Я вроде бы исполнил свой долг, но я всегда убежден был, что сцена не место, где исполняют долг, сцена для другого. А это всё-таки была построена сцена, хоть и на Лобном месте Красной площади.

Г.А.: Вы что-то начали говорить по поводу роли телевидения.

С.Ю.: Телевидение… слишком большое присутствие телевидения. Это, может быть, точка зрения, которая не будет поддержана большинством. Но когда тебя приглашают на встречу по очень узкому интимному кругу вопросов, то спонсоры, которые обеспечивают эту встречу финансово, они заодно ещё покупают телевидение. Встреча обязательно снимается телевидением и обязательно передаётся в эфир. Речь идет даже не о том, что, собственно, есть желание или нежелание говорить публично на такую большую аудиторию. Речь идёт о том, что в присутствии камер говорят, что вот так хорошо всё было, а если бы мы не снимали, то это бы не осталось для истории. Я в этом не убеждён. Сейчас снимают на кассеты спектакли, которые еще не закончены производством; они остаются для истории, но это сырой продукт, это сырой продукт, который не повергается консервированию, он сгниёт! Но я ещё говорю о другом: присутствие камер фиксирует уже не свободный разговор, а разговор, который с плюсом, с добавкой консерванта, с ощущением, что это идёт для истории, и все привыкают говорить для большой массы, для истории. Отсюда некоторая поверхностность, которая всё более увеличивается, подогревается нынешним вмешательством телевидения, совместно со спонсорами, я бы сказал, в вырождение художественных образов. Эта точка зрения совсем будет поддержана не всеми, я совершенно убеждён. Не знаю, как Вы к ней отнесётесь. Но вот я её констатирую, она меня тревожит.

Г.А.: Ну, Вы знаете, я во многом с Вами согласен, мы в общем, 22 часа в сутки смотрим Останкинское телевидение, и многое, многое там беспокоит, тревожит, так что у меня даже была отдельная передача на радио под впечатлением просмотров этих программ, и я во многом с Вами согласен. Но Вы знаете, всё-таки мне не хотелось бы заканчивать наш разговор на такой несколько печальной ноте.

С.Ю.: Ну почему печальной? Свобода, зато свобода.

Г.А.: Зато свобода, да. А у меня есть ещё вопрос, который я, в общем, стараюсь задавать почти всем, приезжающим к нам. Может быть, несколько странный. Как вы относитесь к Высоцкому? 

С.Ю.: Восхищённо. Это естественно.

Г.А.: А вот что он сегодня в России?

С.Ю.: Сегодня, я полагаю, он человек, который посмертно пережил бум. А бум – это опять нечто усиленное, и потому чуть исфальшивленное. Мера его популярности, количество повторений его фамилии, к месту и не к месту, паломничества к местам Высоцкого и всё прочее, достигло таких пределов, что этот посмертный бум перешел в свою противоположность, противоположность некоторой усталости и отстранения. Он в этом нисколько не виноват, он прожил свою жизнь блестяще, если можно так оценивать жизнь человека, он её прожил блестяще! А нынешняя ситуация –  сейчас, мне кажется, это такое угасание, потому что кумир в определённый момент начинает раздражать кого-то, на смену ему должен прийти новый. Но я думаю, что Высоцкий – одна из тех фигур, которые действительно останутся. Как и эти колебания на существо его пребывания в нашей культуре, его роль, его место, как прежде всего, актёра, который гениально перевоплотился в человека другого поколения. Он (я только сформулирую, не буду ничего доказывать, потом когда-нибудь поговорим), он, мне кажется, начиная как актер весьма неуверенный, нашел свою великую роль, он превратился в человека, который воевал в ту войну, хотя это невозможно было по возрасту. И прошел такое, чего он, Высоцкий, не прошёл. Он превратился в зэка и в человека дна, и в человека, пережившего лагерь, чего он, Высоцкий, не прошел и не пережил; он перевоплотился, и у него изменился голос. И в какой-то момент этот человек, созданный Богом довольно субтильным, обрёл, как гениальный актёр, этот голос, другое имя, и заговорил от имени другого поколения, то есть это одна единственная абсолютно гениальная роль, в которой он оказался вдруг поэтом, композитором, он запел, он засочинял от имени этого лица. На мой взгляд, вот это гениальное перевоплощение актёра, из которого выросли все остальные его достоинства, которые, может быть, даже превысили актёрские.

Г.А.: Спасибо. Дорогие друзья, я очень люблю Юрского, не только актёра, но и режиссёра, но и чтеца, а это моя вообще давняя слабость. Я хочу в этом признаться, и я очень бы хотел, чтобы сегодня, Сергей Юрьевич, Вы что-нибудь нам почитали. У меня есть такая просьба – Пушкин по-французски. Я понимаю, что это в общем, может быть, сложновато?

С.Ю.: Это сложновато, потому что это требует минутного, но комментария, чтобы объяснить, почему в стране англоязычной, на русском телевидении, мы тронем французский язык. Но думаю, что мне удастся объяснить, почему. Одна из моих программ – двуязычная, русско-французская, сделана не для Франции, хотя я впоследствии во Франции её исполнял. Сделана для России. Переводы Пушкина, в частности, на французский язык, сделаны Мариной Ивановной Цветаевой. Случай небывалый: чтобы на чужой язык переводила своего гениального поэта другая великая поэтесса. Зачем – это вопрос. Французы переводили Пушкина, и у них есть свои – зачем? Для русских – зачем? Пушкин-то писал по-русски? Незачем. Подвиг. Однако, видимо, он всё-таки имел смысл. Потому что никто как русский поэт не мог в чужом французском языке повторить так музыку, как это сделала Цветаева. Это как бы почтительная копия с великой картины, сделанная тоже великим мастером. В живописи такое случается. Это так же странно, как, скажем, то, что я сейчас прочёл переводы Бродского набоковских стихов с русского на английский. Ну, это позволяет себе Бродский, которого я тоже считаю действительно великим поэтом и человеком. И я читал эти стихи для того, чтобы русские слушатели могли прослушать содержание в русском варианте, а потом отделенную от содержания музыку, в чистом виде, только музыку стиха, пусть непонятную. Если понятную, ещё лучше, но пусть даже непонятную, потому что музыка и содержание всегда слиты, и здесь они разделяются, и можно посмотреть, из чего сделано. Итак, это стихотворение, одно из самых важных пушкинских – «Бесы». Пушкин, Цветаева. 

[читает стихотворение с параллельным переводом]

Г.А.: Спасибо. Дорогие друзья, я хочу от вашего имени поблагодарить нашего гостя. Дай ему Бог силы, здоровья. В общем, надо всем держаться, потому что русская культура – она, я думаю, одна и здесь, и там. Пока Вы есть, Вы работаете, надежда существует. Спасибо.

Григорий Антимони: Наша следующая встреча с Юрским произошла в 2016 году, когда он привёз в Торонто свой спектакль «Полёты с ангелом. Шагал». Он был режиссёром этого спектакля и играл главную роль. Он любезно разрешил нашей компании снять весь этот спектакль, и сегодня мы покажем вам небольшой фрагмент из него, а на следующей неделе покажем спектакль целиком. На этом прощаюсь, всего вам доброго.