Премьера «Горя от ума», которая состоялась осенью, после пяти дней впервые закрытого театра – театр закрылся, и шли генеральные репетиции.

Это был взрыв. Взрыв социальный, психологический, общественный. Взрыв! И в течение довольно долгого времени, я думаю, лет двух, этот взрыв продолжался на каждом спектакле. Я уж не говорю о том количестве откликов печатных, большей частью, отрицательных, но иногда столь вдохновенно-положительных, что это тоже создавало электричество. Я уже не говорю о том, что случались в антракте и после спектакля крики и вопли в зрительном зале – не по отношению к сцене, дескать, либо «долой!», либо «ура!». А по отношению друг к другу. Зрительный зал делился, доходило до драк в оценках того, что люди видели.

Я ничего подобного ни до этого, ни после этого не видел.

Товстоногов сказал только две вещи – он выходит и бежит через много дверей, потому что он бежит к себе домой. Это его дом – Москва. Этот самый теплый, самый теплый дом – вот он! И поэтому по сцене он должен бежать через много-много дверей, чтобы добежать до этого дома.

Человек, который понял, что ничего не может. Вот то, что Пушкин хотел от Чацкого, Товстоногов попробовал осуществить с текстом Грибоедова.

Понять, прямо на сцене понять, что никогда ни Софья, ни Фамусов, ни эти люди, ни все, что пережито, весь этот «чад и дым надежд, которые мне душу наполняли» – никогда не осуществится. Это крушение.