Сергей Юрский (из второй части дополненного издания книги «Кто держит паузу», 1989):

Стоит ли сейчас запоздало размахивать кулаками и входить в подробности того, как все это происходило? Стоит ли рассказывать, как в том самом 1977 году, коuда выходила моя книга, передо мной окончательно закрылись двери телевидения, радио, кино, газет в моем родном городе? Я мог только догадываться, по чьему слову это происходит. Но вот из всех передач выстригаются, вырезаются все куски, где я участвовал. Все «живые» теле- и радиопостановки с моим участием отменяются. Выяснить ничего невозможно. Только слухи. Невнятные, тревожные. После долгих усилий удается пробиться к не очень высокому начальнику на телевидении. И в углу кабинета слышишь произносимую шепотом знакомую формулировку семидесятых годов: «Лично я вас понимаю, но это не от меня зависит. Надо ждать. И забудьте о нашем разговоре. Я вам ничего не говорил. Вы же сами понимаете…»

Я понял только одно: передо мной стена. А книга при этом выходила. Чудеса?

Так случилось, что в те самые дни, когда я получил первые экземпляры книги, я прощался с театром. Пятый год я уже жил в окружении запертых дверей. Я решил переехать в Москву. Но и это оказалось невозможным. Московские театры принимали нас с Теняковой, а потом на министерском уровне говорилось: «Есть мнение, что ваш переезд нежелателен. Вы сами, наверное, все понимаете».

Я решил во что бы то ни стало вырваться из отупляющей, пугающей, бессрочной неизвестности. Покинул любимый театр, в котором от личных бед каждого стали вырастать перегородки между людьми, недоверие. Оставил дорогие мне роли, спектакли.

Я подарил по экземпляру книги каждому, кто в ней упомянут, и отправился с концертами по стране. На свой страх и риск. Дескать, на собственную ответственность. Это нормально, и не особенно тогда беспокоило.

А был и другой страх. Настоящий. И в этом я должен признаться. От него-то я и бежал из родного города. Страх от вопросов, которые задавали зрители и на которые я не знал, как ответить, от тех иллюзий, которые могли вызвать исполняемые мною произведения. Преодолевая этот страх, я сделал программы Бабеля, Пастернака, Мандельштама. Я выпустил гоголевскую «Сорочинскую ярмарку», показал программу Бунина, расширил шукшинский цикл, сделал первый акт шекспировского «Юлия Цезаря». Страх переезжал со мной из города в город, страх выходил вместе со мной на сцену. Может быть, только во время исполнения он исчезал.

Из главы «Ритмы отчаянья» в книге «Жест»

я умираю
Даже если будет
ещё слепое счастье Даже если
за горло схватит новая любовь
и суета тщеславия как прежде
заставит чувствовать биенье жизни
и тело переполнится желаньем Даже если
придёт холодное предчувствие победы
вернётся безошибочность таланта
и время станет ёмким и пространство
покажется подвластным и усталость
не будет больше славить неподвижность
Даже если
я буду петь с собой наедине
и новые знакомства отвращенья
не будут вызывать а по ночам
мне будут сниться будоражащие сны
и Даже если
я снова захочу соревноваться
в уме и обаянье и остротах Даже если
я выйду победителем и после
широкою улыбкой награжу всех проигравших
всех кто малость хуже Даже если
я долго проживу под этим небом
меж этих стен
то всё равно с недавних пор я вижу
в любом явленье чёткие приметы
грядущего исчезновенья Вижу
всё разлагается Во мне Вокруг меня
далёко близко Мой проклятый нос
Я чую разложенье Всё гниёт
и Даже если я снова буду жить
я знаю твёрдо неизменно и почти
спокойно
я умираю

С.Юрский. Так кто же «держит паузу»? — Беседу вел  Максим Максимов. Смена, 27 марта 1990 года

Сергей Юрьевич, скажите, когда вы последний раз были в БДТ, в своем родном доме?

—На похоронах Товстоногова. В памяти отпечатались прощание с ним, лица людей и декорация моего давнего спектакля — «Мольер»… Я-то думал, она давно уже уничтожена, ведь прошло двенадцать лет. И в декорациях «Мольера», в королевских покоях, мы провожали короля театра.

Найдет ли театр направление за этой чертой — большой вопрос. Сила Товстоногова была в том, что за те тридцать с лишним лет, что он возглавлял коллектив, у театра была дорога. Это было его главным удивительным достоинством — ощущение пути…

Сергей Юрьевич, некоторое время назад Ленинградское телевидение показало «Фиесту» — вашу давнюю работу, созданную вместе с коллегами из БДТ той поры. В ней до сих пор ощущается присутствие некоего духовного сообщества. Не секрет ведь, что БДТ последнего десятилетия был окружен мифологической аурой, смывающей грань между минувшим и нынешним днем (преданные поклонники театра в нынешний его день просто предпочитали не всматриваться). А в той телепостановке я, пожалуй впервые, увидел людей, повязанных меж собой чем-то большим, нежели преданность профессии. Нет ли ощущения, что слишком краток был тот миг?

—Напротив, это состояние повязанности продолжалось на удивление долго. Я назвал бы то время золотым веком БДТ или золотым веком Товстоногова и всех нас. Он начался как взрыв в пятьдесят шестом — пятьдесят седьмом году, сразу после прихода Товстоногова в театр — и продолжался примерно до начала семидесятых. Потом уже почувствовалось некоторое утомление, выдох…

Это и явилось причиной вашего ухода?

 —Нн в коем случае. Причины были чисто политические. Сам я никогда не был нн диссидентом, ни диссидентствующим — я был лишь таким, каким обязан быть любой актер — человеком самостоятельных взглядов. И всего лишь чья-то личная неприязнь могла закрыть все двери передо мной.

—Но каким образом? Ведь вы же занимались лишь своим делом на сцене?

—В один прекрасный день ноября семьдесят пятого года одна моя подруга, работавшая на радио, сказала мне с широко открытыми глазами, что на собрании коллектива руководитель публично заявил: Юрского с сегодняшнего дня не приглашать, на радио не впускать, не упоминать, изъять все передачи с его участием. Через несколько дней то же самое произошло на телевидении. Все мои попытки  узнать, в чем дело, где письменный приказ —не привели ни к чему. В итоге для меня закрылись все двери, кроме двери в театр. Но само мое положение стало сомнительным.

А Товстоногов не пытался за вас заступиться?

—Он не мог. Во-первых, подобное могло случиться и с ним в любой момент. Во-вторых, ему бы ответили то же, что и мне. Я пять месяцев ждал очереди на прием к заведующей отделом культуры обкома партии Пахомовой, которая называла себя моей поклонницей еще со студенческих лет. И она мне говорила: да что за выдумки, Сергей Юрьевич, что вы?.. И так прошло пять лет.


См также: