Татьяна Устинова: Этот актёр стал легендой ещё когда был студентом. Уже больше полувека режиссёры мечтают снимать его в своих фильмах, актёры играть в его спектаклях, а журналисты хоть раз взять у него интервью. Мы любим каждую его роль — Чудака из «Человека ниоткуда», Остапа Бендера из «Золотого телёнка», Груздева из «Место встречи изменить нельзя»…

У меня в гостях народный артист РСФСР Сергей Юрский.

Татьяна Устинова: Как я рада вас видеть, словами не передать!

Сергей Юрский: Спасибо. А мы с вами видались очень давно, очень давно! В городе Харькове, на книжном фестивале, в уже былые времена.

Т.У.: Я даже не знаю, как к вам подъехать, на какой кривой козе, понимаете, потому что вы как раз человек, который в жизни дал миллион 589328 интервью. Это миллион 5291329-е интервью, «наша песня хороша, начинай сначала» – мне бы не хотелось так разговаривать…

C.Ю.: Браво…

Т.У.: …мне бы хотелось поговорить о чём-то другом и важном, например, для меня. Я, когда читала книжку вашу, «Кто держит паузу», там очень много места отведено вашему папе – и как он жил, и как жили тяжело, и как отстраняли бесконечно от работы. Не то что папа плохо работал, а потому что времена были такие, и страна была такая. Папа был режиссер, правильно?

С.Ю.: Все правильно.

Т.У.: … и потом снова брали на работу, он как-то собирался, этот человек. Я вот сейчас подумала о том, что если бы меня отстранили от работы и сказали, что всё, что я делаю, это идеологически неправильно, и страна не нуждается, и никто не нуждается в моей работе, и я враг, то я бы, в отличие от вашего папы, собраться не смогла бы, и потом опять начать служить.

С.Ю.: Это время такого – сперва заявительного, а потом очень агрессивного избиения всего, что не прославляет страну.

Т.У.: Ну власть, скажем.

С.Ю.: Да, власть, да. И «преклонение перед Западом» – его приклеивали к чему угодно и к кому угодно. Ко всякому общению с Западом. А отец был в это время (он был театральным вообще режиссёром), он был художественным руководителем системы цирков СССР и художественным руководителем цирка на Цветном бульваре, где мы и жили. А цирк это, кроме всего прочего, клоунада, клоуны, а традиционно клоуны — это такие маски.

Т.У.: Да-да, белый клоун, странные носы… 

С.Ю.: Жак и Мориц, Демаш и Мозель, Дубино – такие странные фамилии и странные гримы. Это традиция была цирка – как бы отстранить человека по виду от тех, кто сидит в зрительном зале. И показывать, как человек – как бы не человек, со странными париками. Именно про это и было сказано – это преклонение перед Западом. Почему Демаш и Мозель? Ну да, почему не Иван Петрович, не Пётр Алексеич? Ну потому что не смешно! А это должно было быть смешно. Вот по такой причине, на самом деле, это было просто отражение большой и страшной компании борьбы с преклонением перед Западом. Это и был разгон руководства цирков, верхнего руководства, в том числе коснулось моего отца. Потом он очень сложно, трудно возвращался, преодолевал исключение из партии за это же, и возвращался в театр уже в Ленинграде. Руководил театром, одно время одним, другим, руководил театральным отделом и так далее. Как давно это было и как для вас это должно быть, просто антично!

Т.У.: Вы маленьким были…

С.Ю.: …уже школьником…

Т.У.: …вы понимали, что что-то случилось, что беда какая-то случилась?

С.Ю.: Конечно, была большая беда, и большая сила преодоления, и величие женщин: моей мамы, в частности, Евгении Михайловны, педагога музыкального и хорошей очень пианистки. Очень! Всё было хорошо, но взвалить на себя безработного в течение многих лет отца, взвалить на себя растущего сына, то есть меня, для каждой женщины того времени это был подвиг. В какой-то мере, я думаю, это остаётся и сейчас, хотя и с некоторым изменением. 7 лет, я думаю, просто так по научным соображениям, и по моим наблюдениям, – через 7 лет человек меняется, через 7 лет меняется общество, через 7 лет, если оглянуться, все люди стали другими. Вот эта тягота матерей, жён, бабушек – эта тягота, я думаю, она всегда остаётся. Вот сколько можно выдержать. Мама пережила отца на 14 лет, то есть на две семёрки.

Т.У.: А что она ему говорила? Когда вот это всё случилось, она ему говорила: «подожди, мы переживём, мы тихонько посидим, нас там, Бог даст, не арестуют»?

С.Ю.: Ну да, ну да, разумеется, но это была просто жизнь, тягости, которые даже вам, может быть, трудно себе представить, присутствующим здесь сейчас. А с Татьяной мы легче договоримся, хотя она гораздо моложе меня. Представить себе, что в самом центре Ленинграда было печное отопление, и проблема дров, кражи дров, доставание дров, трата времени на то, чтобы растопить печку… Коммунальная квартира, общая кухня и так далее… Когда появилось отопление – это казалось, что теперь жизнь — фу! теперь вообще всё будет легче: не надо носить, не надо разжигать, не надо проверять дымоходы, тут горит или не горит. Казалось, будет счастье! Один телефон на 27 человек, которые жили в нашей квартире. Сейчас у каждого телефон, у некоторых два. Это уже совсем другое. Я и говорю: 7 лет – и всё меняется. Через 7 лет, если повидаемся, не узнаем друг друга.

Т.У.: Вы учились в школе очень хорошо – чтобы родителей не огорчать, или потому что было интересно всё?

С.Ю.: Было интересно. Мне нравилась школа, мне нравился институт. Учиться на отлично – сперва просто это получалось, а потом это стало спортивным препятствием, которое надо было преодолевать. Раз уж так пошло. Поэтому школу я окончил с золотой медалью, в университете на юридическом факультете я не имел никогда ни одной четвёрки, это уж стало так, в спортивном… Просто надо добиться. И в Театральном институте, где я учился дальше, тоже без … без … так теперь надо добиться, чтоб ничего не снижалось никогда. Но требовать этого от своих внуков или от детей – я стараюсь этого не требовать, потому что это абсолютно личный выбор. Быть отличником – это не главная задача жизни.

Т.У.: Понимаю, да, это точно. На юридическом вы учились, это было скучно? Преодолевалась скука?

С.Ю.: Не было мне скучно. Я поступил в Ленинградский университет, на юридический факультет без экзаменов, потому что у меня было золотая медаль, и я мог выбирать, зная, что я сразу же пойду показываться в театральную студию. Но тогда это была не студия, кружок – всего-навсего – Ленинградского университета. Поэтому моя жизнь на юрфаке, который мне очень был интересен, там был очень сложный состав педагогов, очень сложное время. В 52-м году наш курс впервые принял иностранцев.

Т.У.: Это прям вы открыли…

С.Ю.: Впервые мы с иностранцами, но мы были названы – «вы должны быть качественными, поэтому что вы бериевцы!» Берия – вот человек, который…

Т.У.: …на которого надо равняться…

С.Ю.: …на которого надо равняться,»потому что именно законность будет в нашей стране править, только законность. Вот мы начинали как бериевцы. На втором году нашей жизни в университете Берия был расстрелян. Произошла страшенная, гигантская перемена. Смерть Иосифа Виссарионовича Сталина. И перемена в мозгах, это был переворот, который десятилетиями… не ушёл даже сейчас уже. Я тоже пытаюсь в этом разобраться, потому что в течение многих лет прошлых (сейчас я всё это остановил) я играл Сталина в театре, на сцене, в спектакле «Ужин у товарища Сталина», и в фильме под названием «Товарищ Сталин» – это последние три месяца жизни Сталина, где он уже не выходил почти со своей дачи в Кунцево, где мы снимали в натуральных условиях, почти не изменившихся: стул, стол, если стол сдвигали, чтобы пыль протереть, его ставили точно на то же место.

<Фрагмент сериала «Товарищ Сталин»>

Т.У.: Вы оказались в БДТ на 2 курсе Театрального института, и прослужили там два десятка лет. Вся эта история с самым лучшим в Европе театром…

С.Ю.: В то время так и было, да!

Т.У.: …который возглавлял Георгий Александрович Товстоногов. Например, родители мои ездили в Ленинград в пятницу или в субботу. Если удавалось достать билет, а билет удавалось достать на галёрку, какой там партер! Они уже взрослые были, уже мы у них были, и они ездили на эту галёрку. Значит, в субботу или в пятницу вечером, если удавалось заночевать в Ленинграде, ну это счастье. Потому что утром, значит, разговоры про спектакль. Разговоры, кофе на Невском где-нибудь, и потом обратно. Если не удавалось, то они каким-то ночным поездом возвращались в Москву. Это правда, то есть так жили молодые люди.

С.Ю.: Вот это рассказ! Вот это рассказ, какой был театр, не только наш Большой драматический, но вообще слово «Театр» с большой буквы. Какое влияние! Какое притяжение имел театр, какая тема для разговоров! И какие обязанности носил на себе театр для того, чтобы было так!

Т.У.: Это точно!

С.Ю.: Чтобы было о чём говорить. Это большая перемена. Но тему критики моей сегодняшнего театра – а это мы могли бы специальную встречу сделать. Но разбирать как критик, публично, для своих же коллег и просто новое время – это может показаться старческим брюзжанием. Но то значение, которое имел театр, о котором Татьяна сейчас говорит, оно ушло, это точно, это сейчас другое. Это сейчас сфера обслуживания…

Т.У.: Это правда.

С.Ю.: Сфера заполнения свободного времени, досуга, и хвастовства – посмотреть на живых тех, кто их не видел, только когда помрут, тогда будет особенно интересно вспоминать, что мы их видели живыми. Больше ничего, а что они делали, ради чего – это… неважно.

<Фрагмент спектакля 1962 года «Горе от ума», сцена Чацкого и Молчалина>

Т.У.: Я хочу, чтоб сейчас два слова сказал нам Кама Гинкас.

Кама Гинкас (в записи): Сергей Юрьевич репетировал Чацкого. Там были проблемы с выпуском спектакля, потому что это был настолько резкий, настолько звучащий современно текст, каждая фраза – реакции в зрительном зале узнаваемая. Всё это делал Сергей Юрьевич. Спектакль не разрешают, не может быть Чацкий такой, с такой внешностью, как Юрский. И пришлось Товстоногову ввести второй состав, второго, неплохого артиста. На стенах театра было написано: Чацкий – только Юрский! Все понимали, что это другой спектакль. Его выжили из Ленинграда, его могли выжить вообще из страны, потому что не давали и концерты играть.

Т.У.: А вот тот театр, который обращался к огромному количеству людей с какими-то важнейшими вещами, к которому Вы причастны, – БДТ – успех этого театра, он чем объяснялся с вашей точки зрения?

С.Ю.: Прежде всего, конечно, Товстоноговым. В сочетании с тем, что приход в этот театр Товстоногова был связан с оттепелью во многих областях, будь то театр, поэзия, спорт!.. Те, кто могли взять новое дыхание, предложить новое движение, новые мысли, новый способ выражения этих мыслей, – те становились людьми, незабываемыми навсегда. Таков был Георгий Александрович Товстоногов. Были ли мы все единомышленниками? Пожалуй, в определённое время – да. Принадлежать просто к труппе БДТ – это был непрерывный для самого себя экзамен. Потому что, если ты считаешь, что ты чего-нибудь стоишь, если ты считаешь, что ты вообще не зря занимаешься этой профессией и отдаёшь ей жизнь, то тебе будет здесь правильно. Не каждому можно сделаться героем театра, но каждый, кто принадлежал театру, уже был героем. Так к нему относилось и общество. Те же кто говорил: «Всё-таки здесь мне бы хотелось быть здесь как-то… лучше» – всё, если доходило до предела, Товстоногов расставался с таким человеком. А очень часто люди сами говорили: не-не, нет, ну это меня… не хочу вот так – те отсеивались, но те, кто остались!.. примерно в течение 10 лет этот театр поднимался в гору непрерывно.

Т.У.: Александр Филиппенко.

Александр Филиппенко (в записи): Всегда я его любил очень и восхищался, ещё его ленинградские капустники во Дворце искусств в Ленинграде, когда были, приезжали они в Москву и такой шум здесь делали. Ну что вы, и как он выходил — ни одного лишнего движения, всё продумано, всё фиксировано, а сделано как будто бы вот сейчас импровизирует. Ну так и нас в «Щуке» учили, Захава: завизируй, а потом импровизируй. Я благодарю судьбу, что работаю с Сергеем Юрьевичем Юрским! Он же потрясающий: и актёр, и режиссёр, и писатель, и поэт, и театровэд, и литературовэд, и реалист, и идеалист, и мистификатор! Вот такой он ренессансный человек! И я, Ваше Величество, Вам прямо скажу, по-стариковски: Вы гений, Ваше величество! И я, ваш фанат, вот уже 50 лет храню эту книжицу (демонстрирует) – «Сергей Юрский в кино и на эстраде».

С.Ю.: Вот видите, что вы сделали? Мы с ним позавчера играли наш общий спектакль, который называется «Предбанник», 164-й раз. Мы ехали вместе домой – ни слова не сказал, что он снимался. Вот так, ни одного слова! Саша, дорогой, чем тебе ответить? Я пойду на твою премьеру, пойду смотреть. Саша, спасибо!

Т.У.: Вот скажите, пожалуйста, режиссёр кино – это соратник, опять же – союзник? Или это человек, с которым вы должны как-то побороться? А потом его научить чему-то, нет?

С.Ю.: Научить – нет. Режиссёр в кино – это определяющая фигура. Вот мне кажется, большая проблема сегодняшнего театра в том, что система Станиславского и вообще всё то, что начиналось величием русского театра, шло на то, чтобы в результате работать на актёров. Актёр выходит на сцену. Актёр отвечает за свои отношения со зрителем. Автор стоит над всем, но превращенный в данного персонажа актёр, как он себя ведёт на сцене, – вот ради этого люди ходят смотреть живой театр, а не только кино – это всё-таки консервированное искусство – а это вот сейчас всё происходит, ради актёра. И это было в определённое время, я бы сказал, – эти весы, когда кино пользовалась услугами театральных актёров. Но режиссёр! – в кино всё равно всё определяет режиссёр. Ну можно поспорить, можно, оставаясь актёром, но командует всё-таки режиссёр. Потому что ты говорил одно, но у тебя было три дубля, и ты считаешь, что третий был лучше, а режиссёр считает, что второй и третий вообще не считаем, нет, а из первого возьмём только начало. И это решает режиссёр, поэтому взаимоотношения с режиссёрами для меня это было отношение восторга, товарищеского восторга с Рязановым в фильме «Человек ниоткуда»; для меня это была школа того, что кино требует совсем других… э-э…

Т.У.: Пристроек?

С.Ю.: другого поведения. Оно не рассчитано на большой зал, оно рассчитано на то, что кадром определено, и это меняется. Если это крупный план, значит, это расчёт только на это пространство. Если это диалог – на это пространство, если это уже натура, это уже вот вместе со всем чувствовать, что это совсем другое искусство. Поэтому Михаил Швейцер был для меня обучающей фигурой, хотя он очень правильно использовал то, что я театральный актёр был и уже очень опытный. Это был фильм «Золотой телёнок». То же самое, по-моему, очень правильно сделал Володя Меньшов в фильме «Любовь и голуби». Это какой-то народный театр…

Т.У.: …это правда…

С.Ю.: …народный театр, потому что… Люсю Гурченко я не видел в таком свободном полёте, как она была там. Естественность всех персонажей в этих условиях и всё… это в общем, сказка, конечно.

<Фрагмент фильма «Любовь и голуби»>

Т.У.: Андрей Смирнов.

С.Ю.: Батюшки, сколько встреч!

Андрей Смирнов (в записи): Он один из самых ярких актёров всего российского кинематографа. При этом, он замечательно пишет, он не чужд поэзии – у него есть прекрасные стихи. Проза вполне зрелая. В частности, его единственный фильм «Чернов/Chernov», в котором мне посчастливилось сниматься, написан по его прозаической повести. Если можно говорить о русской интеллигенции – вот это ярчайший пример того, что такое настоящий русский интеллигент. Я желаю Сергею Юрьевичу долгих лет жизни, он ещё в полной творческой форме. Он недавно выпустил спектакль. Пусть Господь продлит его жизнь и поможет ему ещё порадовать нас своими произведениями.

С.Ю.: Ну спасибо, Татьяна, вы сделали мне несколько очень радостных встреч. Просто увидеть эти лица, ещё услышать хорошие слова – это большая радость. Андрей Смирнов – мой герой, и я это доказал, потому что в фильме «Чернов/Chernov» человек, который живёт в двух измерениях при социализме: какой он есть и какой он мог бы быть – это очень трудная задача. И я – уговорил!.. Андрея Смирнова сниматься в этих двух ролях. Потому что он до этого был признанным и высокоодарённым режиссёром кино, а здесь он стал актёром, и с тех пор он сыграл несколько выдающихся ролей в кинематографе, а наш фильм в 91-м году… это были очень сложные отношения перемен в нашей стране и в соседних странах. Мы повезли фильм в Карловы Вары, то есть в Чехословакию. И соревнуясь с выдающимися мировыми актёрами, которые с разными фильмами там представлены, Андрей Смирнов за эту роль получил приз за лучшую мужскую роль.

<Фрагмент фильма «Чернов/Chernov»>

Т.У.: Сергей Юрьевич, вот о чём хочу спросить у вас как… у философа. Меня в последнее время очень пугает слово «творчество». Я перестала его употреблять, да! Jсобенно в сочетании «творческий человек». Да, потому что любой человек считается творческим, если он красиво фотографирует кису свою. И такого рода творчества очень много,Сергей Юрьевич. Я в театр боюсь идти, всерьёз боюсь, у меня очень много друзей, артистов, приличных людей. Но я боюсь! Потому что я не знаю, вдруг там случится… «творчество»-то это. И я не знаю, что делать, и я не знаю, куда, например, сына своего отправить. Нет, я знаю: если спектакль играет Сергей Юрский, я могу отправить его без зазрения совести, и потом за это не отвечать… Вы будете отвечать!

С.Ю.: Так и должно быть.

Т.У.: Так и должно быть. Но театров много, фильмов много, антреприз. Много каких-то перформансов (прости Господи, меня за это слово). Что случилось? Вот эта волна, которая поднялась, поднялась эта пена, она что она сойдёт через 7 лет, или мы вынуждены будем в ней барахтаться? Куда делись профессионалы? У которых, как сказал Филиппенко, каждый жест выверен, но мы не видим никакой выверенности. Мы, зрители зрители, мы видим монолит. Мы видим естественную жизнь.

С.Ю.: Серьёзнейший вопрос, который тоже касается перемен. В общем, весь наш разговор – это обязательность перемен. Драматичность перемен, радость перемен, всё с переменами связано. Вот тут есть перемена. Почему сейчас говорят «моё творчество»? Это вообще два слова, которые не могут, не должны соединяться. Это человек, который пишет про другого человека, там 19-го века или более раннего, говорит, что его творчество было вот чем примечательно, и остаётся, поэтому мы его вспоминаем. «Моё творчество» — это несовместимое вещи. «Моя жизнь в искусстве» — это только Станиславский мог себе позволить это написать, то, что он имел в виду буквально: я вам расскажу, как я мучительно шёл к тому, к чему я пришёл. Я про мучения, я буквально говорю «моя жизнь». Никак не имелось в виду «моё творчество». Этот великий человек не мог предположить, что так может звучать. Почему? Потому что одно из свойств сегодняшнего дня вообще – хвастовство. Чем бы то ни было, нужно все время хвастаться, нужно делать себе в себе рекламу. Всякая моя речь, всякое моё общение с другим человеком есть реклама, – меня самого или тех людей, которые меня наняли. Это ужасная, налипшая штука такая. Такая налипшая, которая на корабле сперва незаметна, что на корабль какие-то ракушки, какие-то… вот они наползают, наползают, а потом корабль теряет способность двигаться. Корабль перестаёт иметь смысл как корабль. Сейчас общество, мне кажется, имеет ряд болезней. Одна из них – эта. Потому, что ради своего произведения, как курица, которая снесла яйцо и кудахчет: я снесла яйцо, я снесла яйцо, я снесла яйцо, я снесла яйцо! Это обросшие ракушками корабли, которые становятся тяжелее, тяжелее, и когда-нибудь пойдут на дно. Вот такой у нас разговор о временах, теперь надо бы чем-нибудь похвастаться после этого.

Т.У.: Я сейчас похвастаюсь как я однажды в ужасно дурном настроении приехала домой, и была программа – ну, какая-то программа, которую я не смотрю никогда в жизни, просто включаю телевизор по привычке. Вот это слово тоже, как вот вы говорите, да? Тут творчество, там привычки, и там что-то такое начинается, какое-то веселье бурное. Бааа! Неожиданно везет мне, хвастаюсь я сейчас, я вижу, что рядом вместе с ведущим… ведущий выходит из-за кулис этой программы, и выходит с ним Юрский, да и не сходя с места, вот просто, вот просто, я не знаю, задумано так было режиссёром или это Сергей Юрьевич придумал. Да вот выходит из за кулис, ни слова не говоря, он говорит: «Сухое левантийское лицо, упрятанное оспинами в бачки / когда он ищет сигарету в пачке… на безымянном тусклое кольцо / внезапно выражает 200 ватт / И мой хрусталик вспышки не выносит, я жмурюсь, и тогда он произносит, глотая дым при этом: виноват». Я сейчас читаю как дура, а Юрский читал блестяще. И вот это был такой подарок судьбы!.. Вот что ещё хочу спросить, о переменах говоря, и не только о них. Вот, с вашей точки зрения, что нужно делать с детьми… у вас же есть внуки?..

С.Ю.: Есть.

Т.У.: …чтобы из них выросли настоящие разбойники? Читать им стихи? Петь им песни? Не водить их в театр? Или водить?

С.Ю.: Во-первых, я представляю вам Татьяну Устинову, которая может цитировать одного из самых сложных и самых выдающихся современников наших, Иосифа Бродского, так легко, как она это делала. Во-вторых – нет, не воспитывать, всё-таки. Быть откровенным, быть примером. Чтобы не смел внук, не дать ему возможность сметь сказать: вот ты говоришь это, а сам-то… это требует откровенности, мне кажется, прежде всего. Такие были у нас отношения, и сохраняются с Дашей, то есть с нашей с Натальей дочерью. Но если с Дашей я не натыкался на непостижимые для меня вещи; они были для меня иногда неожиданными, иногда трудными… то, что происходило с ней, как она росла, что ей нравилось, что её отталкивало, от чего она почему-то отступала… – то с внуками куда серьёзнее. Это люди, родившиеся в XXI веке, и они другие. И у них есть добавочный воспитатель – у всех, в том числе у моих. Стараюсь, чтобы он не стал единственным. Интернет! В разных его проявлениях. То есть опять-таки – телефон, игры, чтоб это не довлело над ним, чтобы была самостоятельность восприятия и самостоятельность выбора. Мы, родители, бабушки-дедушки, конечно, можем влиять в какой-то мере, должны влиять, но мы должны понять: это люди вообще другие. Я говорил в начале нашей встречи о семи годах, которые меняют человека полностью, а тут тысячелетие сменилось на наших глазах. И они уже принадлежат другому тысячелетию, в котором другой воздух, в буквальном смысле слова, состав воздуха, другие объёмы, другие ценности, другие тревоги, другие радости, которые я уже иногда понять не могу. Поэтому вопрос в том, насколько влиять и говорить: вот мы всегда так делали, а тут вот вторую часть лучше как-то подужать, подсократить… а вы?.. а что вы?.. Попробуем увидеть. Тут должен быть баланс.

Т.У.: Спасибо вам большое. А вы любите у моря отдыхать?

С.Ю.: Да, тоже изменилось: обожал, всегда обожал. В этом году мы мало, 10 дней были на море с Наташей, с Натальей Максимовной, и оба заметили, что горка стала чуть круче, а иногда сильно круче, что камни почему-то ранят ноги. Вот даже песок, но какой-то он… торчит что-то… Как это? я же вбегал в море! А тут не вбегать, а только вот так вот войти… Мы тоже изменились. Море, наверное, не изменилось, а может быть, и море изменилось. Многое изменилось, постичь это очень трудно, но быть честным, не слишком себя выдвигать и говорить, что – а я неизменен. И ты изменен. И ты изменился. И эти отношения – их нужно и уважать, но не подчиняться им, а подчиняться тому, что ты видишь, – вот то, что тут у тебя в голове, то, что принесли тебе твои глаза, твои уши, пока они ещё действуют. И попробовать быть честным перед этими новыми впечатлениями. Спасибо вам за внимание.

Т.У.: Спасибо вам! Сергей Юрский, как настоящий мыслитель, во всём стремится достичь идеала. Любой своей работой: спектаклем, книгой, фильмом он хочет повлиять на мир и сделать людей лучше. Он и сам постоянно ведёт работу над собой, и этому нам следует у него учиться.